От любовника-убийцы действительности до неведующего, который привольно чувствовал себя только вне зоны видимости болванчиков, — это вполне убедительная эволюция. А можно ли приближаться к Лапьер или Хаями, не рискуя подхватить инфекцию? Почти каждый дотрагивался до эльфят Симона и Розы. За ними присматривают Пэтти и Антонио, и они же успокаивают сейчас Софи и дают ей что-то из походной аптечки.
(Вселенная двигается дальше, а ты заболеваешь и умираешь на третий день.)
Шпербер имеет что рассказать! Воодушевляйтесь! Оставайтесь на набережной, гуляйте в пределах видимости. Разошлите гонцов ко всем, чье местонахождение вам известно. Встречаемся на берегу. Место сбора будет определено спонтанно (по методу Доусон), не позднее 22:00 по времени зомби, а значит, через четыре часа прозвучит доклад.
Входят Хэрриет, Калькхоф, Мендекер. Вид — как после бессонной ночи, но под допингом. Оба кропотливых монаха вроде совсем не изменились. Зато бывший большой начальник и умница вызывает сочувствие: он сильно постарел и потерял форму, на нем не очень чистые коричневые брюки и голубая рубашка с отскочившей пуговицей на зените живота, он абсолютно сед, а в электростимуляторе сердца уже не первую неделю нужно сменить батарейку. Идиотский слух, заявляет нам Шпербер, зомби на батарейках никогда бы не выжил. Прекрасный пример — мадам Дену (можете сами убедиться).
— Что поделывает наша красавица? — интересуется он у Анны.
— А что поделывает наш шут гороховый? — огрызается та, но мы же безоружны (свой пистолет я положил в сумочку какой-то бабуле, в открытый тайник), сидим на белой скамье, облокотившись о стволы буков за нашими спинами, на недолгое время в одиночестве шестерной хроносферы перед «Гран Казино», воссоздавая с Борисом, Куботой и Анри компанию нашей последней настоящей ночи. Не будет никаких приватных справок, предупреждает Шпербер, все случившееся с ним во время испытания на Пункте № 8 он подробно изложит на общем собрании. Мы редко, даже, наверное, никогда не видели его в таком состоянии: на первый взгляд он полностью спокоен и уравновешен, но, приглядевшись, замечаешь, с каким усилием он скрывает огромное потрясение, и его волнение все сильней передается нам. Несколько дней назад мы договорились показать Шпер-беру фотографии из замка, если посчитаем, что ему и впредь можно доверять. Вид себя самого за плаванием, фехтованием, игрой в шахматы, чтением и игривыми пытками в подвале поначалу пугает его, словно мы хвастаемся снимками искусно скрытых камер. Но он быстро понимает, что фотограф снимал в упор. Шокирующий тройной портрет, подготовленный нами для демонстрации реального утроения в одном кадре, трио Шперберов, которые с косо свисающими головами плечом к плечу сидят на одной скамье, вконец его ошеломляет. Руки у него подрагивают, как и полуседая борода, и узкий нос.
Тяжело дыша, он просит у нас позволения оставить себе «наиболее деликатные» фотографии. А все остальные, включая отвратительные картины Мёллера, разбросанного в совершенный с хронодинамической точки зрения шар, должны быть обязательно представлены на собрании, мы скоро поймем из каких особых соображений.
— Как далеко мы, однако, зашли, — говорит Анна.
— Мёллер сам себя истребил. Он убрал синюю перчатку и пошел по мосту каким-то неимоверным зигзагом. А вам-то как удалось?
Обезвреживать механические противопехотные мины — это смертельно опасно, даже для того, кто их клал. Значит, в скалолазании по крыше был толк, а Ку-боте невероятно повезло. Шпербер покинул замок по воздуху и воде и проплыл три километра, опасаясь нарваться на скрытую взрывоопасную инсталляцию руки телохранителя. Убегая, он не встретил ни одной своей копии, хотя в воспоминаниях видит все именно так, включая ныряльщика с мылом в руке под благоприятным для прыжков в воду эркером замка. Застывший день из жизни замковладельца, который теперь кажется нам ожившим музейным экспонатом, был предпоследним, проведенным им в Шильонском замке, ибо после появления Мёллера и взрыва на мосту он не стал обманываться надеждой, будто один только телохранитель жаждал смерти хрониста. Борис с Анной и бровью не повели. А Кубота и Анри, откинувшись назад, смотрели мимо нас, сквозь нас.
