42 полностью

Никакого толчка. Ни скрипа всемирной оси. Ни десяти тысяч маленьких атомных взрывов, которые должны были вспыхнуть, подобно лентам китайского фейерверка, вдоль наших мировых линий, опутавших Женеву. Только аккорд уличного музыканта на Мариенплац. И вдруг все расплылось, смазалось. Но уже в следующее мгновение: немедленная, совершенная, абсолютно безошибочная, поистине Лапласова реконструкция всех вещей. Еще в Математической аудитории, во второй день 42 секунды, когда мы решили, что в Женеву направится не малочисленный отряд, а почти все мы, Борис вспомнил один миф, в котором нашлось самое удачное сравнение для беззвучности и необратимости произошедшего — моргание. Из пупа возлежащего на тысячеголовом змее бога Вишну вырастает лотос, откуда появляется Брахма. На протяжении одного дня Брахмы Вишну моргает 10 000 раз. И с каждым взмахом ресниц он творит Вселенную, которая исчезает, когда проходят 12 000 х 360 лет. Таким образом, в 4 320 000 году смежились Чьи-то веки, словно по всем вещам в мире скользнул гигантский стеклоочиститель. А теперь божественное веко распахивается шире и шире, и ведь действительно — все окружающее, пусть даже фотографически четкое, кажется только раздражением сетчатки или отражением в мыльном пузыре. Раздутое обаяние модерна в отеле «Виктория-Юнгфрау». Асфальтовый горб на въезде. Круглые эркеры и наросты башенок на фасаде. Перед трактиром «Лёвен» ветер запутался в надутых им навесах и парусиновых крышах «Креативной ярмарки» (под которыми застыла в задумчивости без малого сотня креативных личностей). Аквамариновую воду реки Арв, кажется, можно проткнуть, как «болонью». Веко Вишну поднимается над тенистой задумчивой набережной, кустарником, фруктовыми деревьями, елями дальних палисадников, бычьей шеей горы на севере, о названии которой я должен справиться по карте. Зато на юге меня поджидает задник, написанный рукой настоящего художника, с тройственным союзом: грозный и обрывистый Айгер, угрюмо-согбенный Мёнх, величавая Юнгфрау. Где-то обязательно должен падать снег (Шпербер собирался составить топографию погоды), может быть, к востоку от Альп. Сотни, тысячи мельчайших ледяных хрусталиков на коже — эта мысль обладает невыразимым очарованием. Но нам достались глетчеры и альпийские походы под жгучим солнцем.

Новости бывают только на вокзале. С тех пор, как я вышел из Мюнхена, не пропускаю ни одной крупной станции на пути, захожу, согласно инструкции, через главный вход и сразу поворачиваю направо в поисках первого мусорного ведра с кассибером[21]. Около Скамейки — трехчастная, трехцветная крытая система сбора и разделения мусора, такая же неотъемлемая часть ЖДБО[22] (Женевское Добровольное Братство Обездвиженных, Жадный Детектор Бозон Ожидает), как и уютная деревянная скамья «под старину», на которой сидит парочка эпохи безвременья в несвоевременной одежде. Над зеленым носом ракеты (биомусор) зависло несколько насекомых. Чуть повыше, над голубой ракетой (бумажный мусор, экологически корректное хранилище новостей) парят две осы, примерно на уровне груди ностальгически одетой пары, словно вырезанной из рекламного плаката 30-х или 40-х годов прошлого века: он, в сигарно-коричневом летнем костюме и соломенной шляпе, и она, тоже в шляпе и в белом шелковом платье. У третьей осы фасетные крылья из ажурного серебра, с тонкими веерообразными и спиралевидными узорами. Бриллиантовые глазки. Рубиново-красный хоботок. Тельце величиной с боб заканчивается коротким золотым шипом, походящим на миниатюрную собранную антенну. В центре насекомого примостились часы с арабскими цифрами. Золотые ножки сложены в застежку, при помощи которой оса крепится на лацкане или шарфе. «Часы-брошь. Неизвестный автор. Женева около 1900 г. Инв. № 4294». В первый момент, как только я замечаю насекомое на левом колене мужчины, мне кажется странно логичной идея, что одним только механическим животным с часами вместо двигателя позволено теперь путешествовать. И вдруг — шок, внезапные движения троих людей, рука ловит осу, крики, настоящие слышимые крики, женщина всем телом потягивается, рука срывает соломенную шляпу, загорелое, почти не изменившееся лицо Анны и голос Бориса, еще роднее и ближе, чем в воспоминаниях:

— Дружище Адриан! Похоже, время здесь остановилось!