Слякотным осенним днем я остановил машину у магазина «Овощи–фрукты», и мы с отцом Александром Менем вышли, чтобы купить для старика соки, виноград. Потом, подумав, взяли еще пяток бананов. Мы не знали, можно ли ему все это. Бананы, по крайней мере, были спелые, мягкие.
Больница находилась в одном из переулков возле Маросейки, и я изнервничался, пока нашел ее. В тот день я вообще очень нервничал. Утром мне позвонили, сказали, что накануне старика увезла «скорая». Третий раз за год.
Я любил этого человека, которому шел девятый десяток. Он давно был тяжело болен. С перебоями работало изношенное сердце, трофическая язва изъела ногу, слезились глаза, красные, как от трахомы. Который год пластом лежал он на кровати в своей войлочной шапочке. Рядом на тумбочке вперемежку с тонометром и градусником громоздились пузырьки с лекарствами, коробочки с таблетками. А поверх одеяла среди свежих газет валялись очки, блокнот и авторучка.
По профессии он был искусствовед. Все еще пытался работать. Некоторые из его маленьких статей даже публиковались. Из последних сил старался он быть не в тягость своей семье, состоящей из его жены и сестры. Таких же старых, как он сам.
Горестный запах тлена, умирания стоял в этой обшарпанной квартирке, когда я приходил туда с воли. Эти люди были рады мне, как родному сыну.
В вестибюле больницы гардеробщица сказала, что мы приехали не вовремя. Посетителей к больным не пускают. По счастью, отец Александр уже регулярно выступал тогда с проповедями по телевидению. Она узнала его и выдала нам белые халаты. Мы поднялись лифтом на третий этаж, прошли длинным коридором к палате, где находился наш старик. Открывая дверь, отец Александр на миг обернулся, глянул на меня. И я понял, что должен обождать. Мало ли о чем захочет сказать умирающий священнику во время исповеди. Подошел к окну в конце коридора. На карнизе снаружи сидел голубь. Пытался укрыться от моросящего дождя. Я думал о том, как ждут нас дома жена и сестра старика. О том, что если он умрет, это станет пусковым механизмом их быстрой гибели.
Все трое были чуть ли не последними представителями далекого времени, называемого «Серебряный век». Бескорыстные, самоотверженные интеллигенты, на долю которых выпала первая мировая война, революция, гражданская война, сталинские чистки, вторая мировая… Чудовищно много бед для одного поколения!
Нашего старика не миновала участь лагерного «зека». Теперь только по прекрасному живописному портрету, висящему в их квартирке, можно было судить о том, как он был красив когда‑то в молодости. Особенно глаза, исполненные надежды, веры в жизнь. Эти трое не стали знамениты, как их ровесники и друзья— Ахматова, Цветаева, Мандельштам, но именно благодаря непрестанным усилиям таких людей и передавалась эстафета культуры. «Победитель не получает ничего», — сказал в свое время Хемингуэй. И вот теперь на самом склоне жизни они оказались одинокими, больными и очень бедными, с их грошовыми пенсиями.
Голубь тяжело взмахнул намокшими крыльями, снялся с карниза, полетел вниз к середине убитого асфальтом больничного двора.
— Заходите, — раздался сзади негромкий голос отца Александра. Мы вошли в палату. Трое больных сидели на койках у тумбочек, поглощали обед. Старик лежал под капельницей. Красные веки его приоткрылись.
— Здравствуйте. Спасибо что навестили, — проговорил он с трудом. — Где вы сядете?
— Не беспокойтесь, — сказал отец Александр. Он пододвинул мне стул, а сам примостился в ногах больного.
Я нагнулся, погладил старика по виску. Из глаза его выкатилась слеза. Я стер ее ладонью.
— Умираю, — шепнул старик. — Не успел написать о чтении стихов. — Гще напишете, — улыбнулся ему отец Александр. — Вернетесь домой и напишете. Это очень важно.
— Вы так думаете? — старик перевел взгляд на отца Александра, потом на меня. Я кивнул. Он был так жалок, что я сам чуть не заплакал. Вошла дежурный врач в сопровождении медсестры, и нас попросили уйти. Когда мы ехали потом навестить его близких, отец Александр сказал:
— Теперь не умеют читать стихи. Гели вообще читают. Культура художественного слова утрачена. Это замечательная мысль— рассказать об опыте таких великих мастеров, как За- кушняк, Яхонтов, Сурен Кочарян… Он их всех слышал, знал лично.
— Батюшка, какие стихи? Да он помирает! Как бы не пришлось на днях ехать на кладбище…
— С чего это вы его хороните?! — Отец Александр рассердился. — Пока человек жив, он имеет право надеяться, что‑то планировать. И думать и молиться о нем нужно, как о живом! Гму, как и нам с вами, жить хочется. Не так ли?
Я ничего не ответил. Мне стало стыдно.
