— Что здесь?... — Он, наверное, по обыкновению брызжет слюной, и тыкает в нас своим жирным пальцем. Он всегда так делает, когда находится в ярости.
Суетливо начинаю искать руками одеяло, чтобы прикрыться, но не нахожу. А когда нахожу, понимаю — на нём сидит Артур.
Его руки по-прежнему на моей спине: я чувствую, как напряжены пальцы.
— Будьте любезны выйти и войти после стука. В палату к пациентам врываться непозволительно, если дело не касается экстренной помощи.
Голос Артура звучит уверенно и властно.
— Слышь ты, как тебя…
— Повторяю. Выходим из палаты и входим только после разрешения.
— Да ты…
— Я сотрудник данной клиники, провожу регулярный осмотр. Представитесь?
— Каминский. Николай Евгеньевич. — Дядя подходит близко—близко и куда-то сосредоточено смотрит. — Врач высшей категории?
Видимо, на бейдже прочитал. Как хорошо, что Артур догадался фотографию вытащить, оставив только имя.
— Именно. Сочетанием приемов перкуссионного и вибрационного массажа используется как эффективное средство для дренажа легких. Запомнили, Евангелина?
Артур перестает обращать внимание на моего родственника и ведет себя так, будто реально делает мне массаж и буквально пару минут назад не лапал мое тело самым откровенным образом.
— Запомнила, — пищу.
— Я Вам еще раз укажу в выписке. — Артур отрывает руки от моей кожи и привстав, накрывает мою спину одеялом. Что-то сосредоточено пишет на листке бумаги, прикрепленном на планшете, с которым он все время приходит.
Незаметно выдыхаю и отворачиваюсь к стенке.
— Вы еще здесь? Время визитов вышло, пациентке показан покой.
— Ты чё чешешь, это блатная клиника.
— Правила коммерческих клиник предусматривают возможность отказа в сотрудничестве без объяснения причин. В палаты допускаются близкие родственники. Вы, как я понимаю, близким не являетесь. Мне вызвать охрану?
Сгораю от страха перед этим монстром. Сворачиваюсь в клубочек под одеялом и молюсь, что дядя Коля послушался и ушел.
— Урод, бля. — В сторону Арта летит грязное ругательство, но Николай выходит и даже закрывает дверь.
— Фуууууух, — шумно выдыхаю. — Откуда ты столько всего знаешь?
— Завтра расскажу. Мне пора, пока панику не устроили.
Артур наклоняется ко мне и дарит короткий поцелуй.
— Не скучай. Я напишу.
Ева.
С уходом Артура в помещении становится на несколько градусов холоднее. Я физически ощущаю, как чернеет небо. Пусть это выражение образное и надо мной идеальный белый потолок, но…
Отворачиваюсь к стене, лихорадочно соображая, хорошо ли спрятан телефон. Коробку от него в спешке я отдать забыла, но вряд ли дядя полезет под матрас.
— Ну здравствуй… племянница!
И почему из его уст это слышится, как грязное ругательство?! Ну что, что в моей жизни пошло не так? Почему любящий когда-то дядя стал невыносимым и ненавистным чудовищем? Я знаю, да, что люди не меняются и он просто до поры до времени носил выгодную маску. Наверное, надо было обратить внимание на череду женщин, с которыми он жил, на их поведение, на то, что ни с одной из бывших он не расставался хорошо… Но до подобных ли наблюдений мне было? Я ребенком ждала его приездов и подарков, на которые он раньше не скупился. Отец очень любил брата и всегда готов был прийти ему на помощь.
Пришел и сейчас, судя по всему, вверив мою судьбу в руки этого страшного человека.
В глубине души я понимаю (или хочу надеяться), что Артур ведет себя так, что хочет… хочет, чтобы я освободилась от этих людей. Но он не представляет, насколько они страшны и что принадлежащее им они просто так не отпускают. По коже бегут мурашки каждый раз, когда я вспоминаю рассказ Юлии.
— Забыла о манерах?
Задумалась… блин…
— Извините. Добрый вечер
— Добрый, добрый. Ну что, помог массаж?
— Я, — краснею и прячу смущение под одеялом, залезая практически полностью, — я не знаю. Это, наверное, анализы покажут.
— Что ты там бормочешь? Четко и внятно скажи.
Высовываю нос и повторяю: — Анализы должны показывать.
— Анализы. Хорошо… — Постукивает себя пальцами по подбородку. Исподтишка рассматриваю его и прихожу к выводу, что злым он не выглядит. Раздраженным скорее. — Договоримся, утром проверят эффективность лечения.
— Зззззачем?
Ну он же должен понимать, что нельзя каждый день ждать изменений, видеть их и вообще брать у человека кровь ежедневно тоже нельзя?
— Мне повторить? Проверим, как тебя лечат, любимая моя
Опять. Опять он выплевывает это слово, будто
— Я не просила становиться моим дядей.
— Ну что ты, милая, это же такая честь для меня.
Николай Евгеньевич смеется, но продолжает сверлить мое лицо ледяным взглядом. Из эмоций там мелькает ненависть, ярость, равнодушие. Но никогда я не видела в его глазах тепла. Хотя нет, вру. Видела. С теплом и любовью он смотрит на Маринку, свою родную дочь. И позволяет ей всё. Всё — это реально всё. Мне иногда кажется, что реши Марина убивать, он, не задумываясь, её подсадит, чтобы достала, и нож поострее даст.
Молчу. Смотрю вопросительно. Что ему надо? Зачем явился? Зачем пришел и испортил такой чудесный вечер?
