Автор руководствуется советом, который часто дают молодым репортерам: отыскать хорошую цитату в кульминации истории. Такая цитата имеет следующие преимущества:
• дает возможность услышать голос человека;
• рассказывает что-то важное по теме;
• очерчивает проблему или дилемму;
• добавляет информацию;
• раскрывает характер или личность говорящего;
• сообщает о том, что будет дальше.
Однако цитатам присущ и серьезный недостаток. Посмотрите на цитату с первой полосы The New York Times: «Менее двух процентных пунктов – то, с чем мы можем справиться, просто не перекусывая». Эта фраза принадлежит женщине по имени Джойс Диффендерфер и представляет информацию о том, как ее семья справляется с нарастанием долга по кредитной карте. Но где находится Джойс Диффендерфер, когда она говорит эти слова? На своей кухне? В кассе банка, где оплачивает свои счета? За рабочим местом? Большинство цитат – в отличие от диалога – вырваны из контекста. Слова приводятся до или после действия. Цитаты не располагаются в плоскости действия, не поясняют его. Вот почему они прерывают повествование.
А это возвращает нас к мощи диалога. В то время как цитаты дают информацию или пояснения, диалог насыщает сюжет. Цитата может быть услышана, а диалог – подслушан. Автор, использующий диалог, переносит нас в то место и время, когда мы можем пережить события, описанные в истории.
Журналисты прибегают к диалогу нечасто, иначе он выбивался бы из общего фона, как снег в пустыне. Рассмотрим этот отрывок из публикации лауреата Пулицеровской премии Томаса Френча в The St. Petersburg Times о суде над пожарным из Флориды, обвиняемым в ужасном преступлении против его соседки:
Адвокат назвал его имя. Он встал, положил руку на Библию и поклялся говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Он сел на место для дачи свидетельских показаний и посмотрел на присяжных так, чтобы они могли увидеть его лицо, изучить его и решить для себя, каким он является человеком.
– Вы изнасиловали Карен Грегори? – спросил его адвокат.
– Нет, сэр, я этого не делал.
– Вы убили Карен Грегори?
– Нет, сэр.
В документальной литературе необоснованно не приветствуются диалоги. Притом диалог может быть восстановлен или воссоздан по результатам кропотливых исследований с использованием нескольких источников и соответствующей атрибуции либо непреднамеренно услышан. Перебранка между мэром и членом городского совета может быть записана и опубликована. Автор публикации, который не выступал свидетелем в ходе судебного разбирательства, может восстановить точный диалог из судебных протоколов, часто размещаемых в публичном доступе.
Опытный автор использует как диалоги, так и цитаты для создания различных эффектов в одной и той же истории, как в этом примере The Philadelphia Inquirer:
«Мама, два самолета как будто сражались», – сказал шестилетний Марк Кесслер из Виннвуда своей матери Гейл после того, как она примчалась в школу.
Мальчик только что засвидетельствовал столкновение самолета и вертолета в воздухе, обломки которых обрушились на игровую площадку начальной школы. Мы уже видели другой отрывок из той же истории:
«Это было страшное зрелище, – сказала Хелен Амадио, которая прогуливалась возле дома на Хэмпден-авеню, когда произошла авария. – Как будто взорвалась бомба. Тут же повалил черный дым».
Репортер напрямую беседует со свидетельницей и поэтому цитирует ее точно. Однако обратите внимание на разницу между этой цитатой и подразумеваемым диалогом между мальчиком и его матерью. Шестилетний ребенок описывает эпизод своей обезумевшей маме. Другими словами, диалог перемещает нас на место происшествия, и мы можем наблюдать за поведением героев непосредственно в ситуации.
В редких случаях репортер объединяет информационную составляющую цитаты и эмоциональную силу диалога, но только тогда, когда источник говорит сразу после события и когда репортер заостряет внимание и на словах, и на действиях. Это удается Рики Брэггу в его истории в The New York Times о взрыве в Оклахома-Сити:
