Отодвинув щеколду, Элеонора приоткрыла дверь, осторожно выглянула в коридор и… Перед ней стоял Терри. Такой же, как и год назад, когда зашел попрощаться с ней. На минуту перед тем, как отправиться сначала в Бостон, а затем в Европу, где бушевала беспощадная, жестокая война, где гибли люди и лились реки крови, чтобы, может быть, не вернуться уже никогда. И не такой. Взглядом, горящим радостью и неверием, Элеонора всматривалась в лицо сына и никак не могла понять, что же именно в нем изменилось. Но что-то изменилось. Она просто чувствовала это. А он смотрел на нее и улыбался. Все еще в военной форме, свободно болтающейся на плечах, распахнутой настежь длинной, грубой солдатской шинели и непокрытой головой с уже отросшими, но все еще очень короткими темными волосами. Его глаза светились теплом и радостью, но их взгляд стал глубже и как-то странно потемнел, словно где-то на самом дне этой ярко-изумрудной бездны притаилась черная тень, а в уголках прорезались едва заметные морщинки усталости и обреченной печали. И такие же почти невидимые морщинки залегли в опущенных уголках губ. А подбородок стал тверже и упрямее. Да и сам он стал как-то резче, статнее. Сильнее. Перед Элеонорой стоял ее сын. Но уже не мальчик и не юноша, а мужчина. Солдат. С минуту они молча смотрели друга на друга. Не просто смотрели, а всматривались. Не мигая, пристально и внимательно, словно пытаясь отыскать в лицах друг друга нечто близкое, родное, знакомое. Нечто из того оставшегося навеки в прошлом последнего мгновения последней встречи, чтобы опереться на него, вновь обрести себя, прежнюю жизнь и почву под ногами. Протянуть невидимую связь сквозь долгие месяцы разлуки и почувствовать себя не двумя незнакомцами, смотрящими друг на друга со странной смесью неверия, удивления, надежды и страха во взоре, а родными людьми. Матерью и сыном, которые наконец-то встретились. А затем он улыбнулся. Улыбнулся легко и весело, той прежней, совершенно мальчишеской улыбкой, от которой на его исхудавших чисто выбритых щеках заиграли ямочки, а в глазах зажглись озорные искорки.
- Привет, мам, – наконец тихо и немного смущенно произнес Терри. Его голос звучал напряженно и хрипло, вероятно, от волнения. – Вот я и вернулся. Как обещал. Я же говорил, что вернусь.
Эта беззаботная улыбка и слова вывели Элеонору из оцепенения.
- Терри, – с трудом удалось выдавить ей непослушными, побелевшими и дрожащими от волнения губами.
И тут на нее обрушилась непонятно откуда взявшаяся слабость. Ей вдруг стало холодно, по спине пронеслась знобящая дрожь, а колени подкосились. У нее было такое чувство, словно она внезапно очутилась в центре бушующего урагана: ледяные потоки ветра безжалостно швыряли ее, будто песчинку, играли с ней, подобно новорожденному младенцу, с любопытством и удивлением вертящего в маленьких цепких ладошках цветную погремушку, совершенно не сознавая того, как легко она может сломаться от одного его неосторожного движения. И внезапно Элеоноре показалось, что еще секунда – и она просто упадет. Мышцы словно одеревенели, и, в то же время, буквально сотрясались в невидимой глазу желейной дрожи, расползавшейся по телу липким холодом. Казалось, даже кровь в жилах начала застывать, превращаясь в отвратительное вязкое месиво, с трудом и болью продирающееся по венам. Ей стало трудно дышать, перед глазами вдруг затрепетала смутная серо-туманная дымка, которая с каждой секундой все больше и больше темнела, превращаясь в черную душную завесу, шаг за шагом поглощающую все вокруг, пол под ногами покачнулся. Кое-как совладав со ставшим вдруг непослушным и каким-то громоздко-тяжелым телом, Элеонора сделала неуверенный шажок. Подняв руку, она слепо пошарила вокруг себя и, нащупав стену, обессиленно привалилась к ней плечом, чувствуя, как ее оставляют последние крупицы сил и уверенности.
- Терри, – еще раз прошептала она.
Прошептала беззвучно. Одними губами. Но он услышал. В следующую секунду Элеонора ощутила уверенное прикосновение сильных мужских рук, которые бережно подхватили и поддержали ее, не позволив ее окончательно обессилевшему от шока и волнения телу сползти на пол, а затем осторожно развернули ее.
- Мама, – в голосе Терри звучали тревога и неуверенность. – Что с тобой? Тебе плохо?
