А вскоре его внимание привлек птичий гам: золотистые щурки, сизоворонки, каменки и даже мелкие хищники кричали наперебой, кружась над одним местом. Подойдя ближе, Иван увидел не то пыль, не то легкий дымок – это наверх из термитника непрерывно поднимались крылатые насекомые. Рабочие особи буквально выпихивали их, заставляя взлетать. Стрижи с громкими криками пикировали сквозь облако, успевая схватить лакомую добычу. С нахальцей к термитнику приблизилась и лиса, косясь на Глухова, но не желая отказываться от угощения. Природа пировала[5].
Трудное было начало: тяжко было погружаться в пустыню. Если поначалу он думал, что займется прежде пристрелкой винтовки, то на деле оказалось не до того. Он убрал анемометр в футляр, сунул в рюкзак и понемногу набрал ход.
В какой-то момент Глухов перестал думать. Он смотрел под ноги, и то, что видел, становилось его драгоценностью. Он будто погрузился в огромную песочницу, в которой можно было найти странные, забавные вещи, порой полные значения и смысла. (Подобно тому, как взрослая жизнь имеет дело с бетонными замками, на три четверти состоящими из кварцевой крошки.) Он ощущал себя, как в раннем детстве, посвященном отчасти игре с песчаными творениями: когда натыкался в песке, завезенном во двор с карьера, на «чертовы пальцы» – мизинчиковые куски доисторических моллюсков, сохранивших вороной перламутр, – или на обломки плоских камешков, несущих отпечаток хвоща, или на катышки высохших кошачьих экскрементов. Сейчас он рассматривал кочки цветущих растений, следы живности, присматривался к анемонам и диким тюльпанам, и это отвлекало его от жизни. Успокаивало еще и то, что теперь он твердо находился на пути к избавлению, может быть невозможному, но избавлению. Глухова не тревожило, что он спускается в безвестность, он был уверен, что это – единственный способ спасти сына. Иван понимал, что у него нет выбора, что он спасает себя, но также осознавал, что мир устроен таким образом, что без эгоизма нет любви: любовь к ближнему – это вывернутый наизнанку колодец любви к себе. «Душа – она и есть ребенок. Заботясь о дитяте, ты сберегаешь себя», – думал Глухов, и от таких мыслей ему становилось немного легче.
Тут он увидел мертвую черепаху, взял в руки, постучал по панцирю согнутым пальцем и сел на землю с ослабевшим сознанием, не понимая отчаяния, потому что оно было несоразмерно больше его рассудка и мира. Задумка состояла в том, чтобы исчезнуть из виду огромного зверя, которым была его беспомощность. Ему надо было попробовать сопротивление пустыни. Он стучал все громче, пока не раскровил костяшку пальца. После чего закричал, и крик его затонул в трех шагах от него в песках и камнях. Никто его не слышал. Он кричал еще и еще, пока не убедился в том, что он действительно один на один с пустыней. Рюкзак с припасами и водой, винтовка, в сущности, полная выкладка в полтора пуда, с ней нельзя было торопиться, и это было обоим на руку: и ему, и пустыне. Стук собственного сердца – вот что было его метрономом, с помощью которого он двинулся вперед. Заряда батареи в телефоне должно было хватить на сутки. За это время он обязан был отыскать голубую верблюдицу. Поскольку он плутал, солнце склонялось то в одну, то в другую сторону, а его нужно было держать все время по левую руку.
К вечеру Глухов настолько устал, что уснул, не разложив вокруг себя ленту, вырезанную из овечьей шкуры, – так делать научил его Йони, и так он делал обычно на ночевке в пустыне, чтобы запах овец отпугивал пауков и змей, поскольку копыта домашних животных нечувствительны к ядовитым укусам и несут смерть всякой нечисти. Пока спал, Иван чувствовал вокруг себя неясный гул ночи, разное волнение вокруг, тревожное движение звезд, крупных в пустыне настолько, что ощущалось движение ангелов, сообщавшихся с ними, чтобы спустить летучую лестницу на землю.
На вторую ночь он был уже глубоко внутри пустыни и почувствовал себя легче.