В этом месте (если дело происходит зимой) Габриель обычно говорит «нет». Ведь «да» неизменно вызывает шквал вопросов, на которые нужны развернутые ответы. И — желательно — как можно более подробное описание счастливого финала. Странно все-таки устроены люди — их не интересует ничего, кроме окончательно и бесповоротно безоблачного конца.
Все счастливы, потому что нашли друг друга, мог бы сказать летний Габриель.
Все счастливы, потому что умерли, думает зимний.
Зимой он выглядит полным дураком, социопатом и ипохондриком; в некоторых случаях его можно принять за пришельца из тарелки, зависшей над горой в южной части Города, у старого еврейского кладбища, — за
Лето кончится не скоро — и в этом спасение.
Спасение и в том, чтобы начать наконец курить «8-9-8».
Габриель откидывается на спинке стула и забрасывает ноги на прилавок. Затем откусывает кончик раритетной, наугад вытащенной из хьюмидора сигары, подносит к ней спичку (под углом девяносто градусов, иначе пламя коснется краев неравномерно) и терпеливо поворачивает. После этого раздувает затеплившийся в сигаре огонь и делает первую затяжку. Как он и ожидал, рот тотчас заполняется едким дымом. Его мощная струя легко пробивает путь сквозь гортань и опускается в легкие. Через пять минут мучений Габриелю начинает казаться, что его несчастная и совершенно не подготовленная к таким экспериментам плевра покрыта метровым слоем пыли. Еще через минуту на глаза наворачиваются слезы. При этом горло продолжает гореть, как будто в него опустили разогретую до критической температуры металлическую болванку. Как будто в нем открылся филиал ада со всеми атрибутами: языками пламени, чадящей серой и раскаленными докрасна сковородками, которые вот-вот придется облизывать со всех сторон. Прекратить бы все это — и поскорее, сейчас, сию минуту, — но тогда щепетильная в сигарных вопросах Таня с полным основанием сможет назвать его…
назвать его
мелким мошенником, ага. Сентиментальным испанским вруном, не стоящим внимания ни ее самой, ни ее легендарного деда.
СИГАРОЙ «8-9-8», ОДНОЙ ИЗ САМЫХ СИМВОЛИЧНЫХ HABANOS, ВЫ МОЖЕТЕ НАСЛАЖДАТЬСЯ ОКОЛО ЧАСА.
«около часа» — целый час мучений!
«наслаждаться» — как бы не так!.. Будь Габриель конченым мазохистом — лишь тогда он получил бы большое удовольствие от «8-9-8», но беда в том, что он не мазохист.
Впрочем, еще через десять минут тотального кошмара Габриель вовсе не уверен в этом. Отчасти из-за того, что ад убрался из горла (теперь можно говорить разве что о чистилище). Стальная болванка тоже исчезла. Это произошло не само собой, просто он вспомнил инструкции, что присылала ему педантичная Фэл: не глотайте дым — это не сигарета. Легко вдыхайте его, пока он не заполнит рот и не даст полностью ощутить его вкус.
Особенного вкуса Габриель пока не чувствует, но легкие уже свободны от пыли. Вернее, не так: пыль никуда не ушла, но каким-то невероятным образом трансформировалась в плодородную золу. В этой золе буйным цветом расцветает непонятная Габриелю растительная жизнь. Мелкие корешки превращаются в целые корневые системы, раз за разом выпуская все новые стебли.
А затем появляются листья и появляются цветы.
Возможно — это цветы табака и табачные листья, каждый из которых предназначен для определенной цели. С верхней части растения берутся листья для начинки, обладающие наибольшей крепостью, они называются «лихеро». «Секо», собираемые со средней части, обладают той же средней крепостью. И, наконец, «воладо» с нижней — он предназначен не только для начинки, но и служит связующим листом. Каждый лист, как и человек, имеет свою судьбу, сказала бы Фэл, если бы жила на Кубе. А Таня и старина Хосе Луис, должно быть, так и говорят.
Внутри у Габриеля целая табачная плантация.
Он видит ее и видит небо над ней — с высоты, на которую обычно забираются воздушные змеи и самоубийцы, но кто здесь думает о смерти?
Никто.
Напротив, Габриель преисполнен жизни, он свободен и может парить в облаках. Табачная плантация остается далеко позади, и перед ним теперь лежит целый мир. Предстающий в мельчайших подробностях, что не заслоняет общей картины; города, бьющиеся в паутине улиц, домов, кварталов и каналов, указателей, мелких речушек и рек побольше; птицы — почему-то бумажные, как на той улице в Гаване, рисовавшейся его воображению: они по-прежнему прикреплены за ниточки к сетке, сама сеть ускользает от взгляда. Города отделены от птиц и друг от друга многоугольниками правильной формы. Многоугольники украшены геометрическими узорами — как в калейдоскопе, когда-то подаренном Молиной. Это был второй его подарок после паровоза, так и не оцененный Габриелем по достоинству. Каким же он был недоумком!..
