— Каким образом он поможет тебе, Мария? Он даже не выходит из дому… А у меня как раз кое-что наклюнулось…
— У старика есть знакомый, связанный с лошадьми. Он уже в летах, но когда-то был
— Да, все правильно. Значит, этот человек в летах, бывший пикадор… Составит тебе протекцию?
— Пока неясно, но старик обещал поговорить с ним.
— Экс-пикадор по-прежнему связан с корридой? — Габриель делает все возможное, чтобы слово «экс-пикадор» прозвучало уничижительно. Нет ничего хуже немощного человека в летах, утратившего силы, профессию и навыки, и Мария должна знать об этом.
— Нет, что ты… Он давно отошел от дел, но у него маленькая частная конюшня на окраине города.
— Насколько маленькая?
— Такие подробности мне неизвестны. А почему ты злишься?
— Я не злюсь.
— Нет, злишься!.. Ты очень смешной. А мороженое вкусное. Ты спросил сегодня —
— Нет. — Габриель не помнит, потому что не получил вразумительного ответа. — По-моему, ты просто повторила мой вопрос.
— Попробуй задать его еще раз.
— Зачем? Что ты задумала, Мария?
— Задай его снова.
— Хорошо. — Габриель чувствует подвох, но все же произносит, медленно, отделяя одно слово от другого, хотя они так и норовят слипнуться в комок, как леденцы: — Как насчет меня?
— У меня насчет тебя далеко идущие планы…
Интересно. Не так давно Габриель уже слышал что-то подобное от другой девушки. От Ульрики. Нюансы сказанного тогда не сохранились в памяти, но общее впечатление радостным не назовешь. Кажется, Габриелю хотели подрезать крылья, хотели ограничить его свободу, хотели заставить играть по чужим правилам и вытащить из кокона обычной и такой убаюкивающей созерцательности. Не это ли послужило причиной разрыва с Ульрикой?… Теперь и не вспомнить толком, но что скажет ему Мария?
— Я ведь тебе нравлюсь?
— Нравишься. Да.
— Ты мне тоже нравишься.
Это можно считать признанием с привкусом карамели и миндальных орешков, что, если он возьмет Марию за руку и поднесет ее к своим губам? Вполне адекватный жест, не оскорбляющий ни национальных, ни религиозных чувств.
Рука Марии оказывается совсем не такой, какой представлял ее Габриель. Она не мягкая, не застенчивая, о скромном обаянии Востока можно забыть навсегда. Пальцы марокканки похожи на стальные щупальца, и через мгновение уже не понять — кто кого взял за руку.
— Ты сразу мне понравился, Габриель. Ты с самого начала был очень вежлив и внимателен. Помог совершенно незнакомой девушке, потратил уйму времени… Я была поражена.
— Ну что ты… Это же совершенно естественный поступок.
— Естественный, если ты решил приволокнуться за кем-то.
— Так оно и было, — вздыхает Габриель, тщетно пытаясь освободиться от полицейского захвата Марии. — Ты мне понравилась, и я решил пофлиртовать с тобой. Повел тебя самой длинной дорогой. А мы ведь могли оказаться на месте много раньше, чем оказались.
Зачем он говорит то, в чем не признался бы еще пять минут назад? — чтобы оскорбить национальные и религиозные чувства стальных щупалец, чтобы ослабить их. Не мешало бы еще ввернуть, что Габриель сразу, не сходя с места, захотел трахнуть Марию, — тогда щупальца точно свернутся от обиды.
— Значит, ты удлинил путь…
— …чтобы подольше оставаться с тобой.
— Нечто подобное я подозревала. — Мария смеется дробным смехом. — Но в этом нет ничего ужасного.
— Ничего?
— Конечно. Раз я тебе нравлюсь. Просто нравлюсь? или мы можем вести речь о…
Откуда возникло ощущение, что пальцы Марии проникли под кожу? Габриель внимательно изучает их, и коротко подстриженные, слоящиеся ногти тоже. Раньше он не обращал внимания на то, что ее ногти слоятся и полны белых полосок, похожих на перистые облака. Английская тетка Фэл называет такие ногти «цветущими» — ничего удивительного, ведь и Мария — цветущая девушка. И все было бы нормально, но пальцы Марии точно под кожей Габриеля!
Выпускают присоски. Выпускают новые побеги. Бросают маленькие якоря-кошки.
— …или мы можем вести речь…
— О чем?
— О чем-то большем, чем флирт и симпатия?
