Она принялась оглядываться, отчаянно ища что-то похожее на оружие - зная, что времени нет, зная, что они порубят ее на куски, раз и навсегда. И все же она увидела нож и потянулась к нему.
Шестеро ассасинов рванулись к двери, словно соревнуясь в скорости.
И кто-то врезался в них сбоку, ревя как бешеный бык. Дымка вытаращилась на громадного мужлана - “Чаур!” - заработавшего увесистыми кулачищами. Головы вывертывались на сломанных шеях, брызгала кровь… Тут подоспел Баратол, с одним ножом напав на ассасинов. Дымка разглядела страх в глазах кузнеца - страх за Чаура, страх перед тем, что случится, когда ассасины опомнятся…
А они уже начинали.
Дымка встала, подняла кинжал с пола, похромала вперед…
Но Дергунчик оттеснил ее в сторону. Подняв в левой руке изрубленную крышку, он принялся полосовать мечом ближайшего убийцу.
Чаур (руки его были изрезаны отчаянными ударами асасинов) схватил одного и швырнул на камни мостовой. Затрещали кости. Все еще ревя, он ухватил изломанное тело за лодыжку и подбросил в воздух, отпустил - столкнулся со следующим асасином - оба упали… Баратол вдруг оказался над первым противником Чаура, вогнал носок сапога ему в висок. Тело сотрясли спазмы.
Дергунчик вытащил меч из груди ассасина и начал искать новую жертву. Потом выпрямился.
Прислонившаяся в косяку Дымка сплюнула. - Всех положили, серж.
Баратол обхватил Чаура руками, чтобы успокоить. По широким щекам Чаура струились слезы, кулаки все еще были сжаты, словно на концах его рук были окровавленные дубины. Он обмочился.
Дымка и Дергунчик следили за кузнецом; тот крепко прижал дружка с себе, с такой откровенной симпатией и таким явным облегчением, что малазане отвели взгляды.
Хватка появилась позади Дымки. - Выживешь? - спросила она.
- Буду как новенькая, едва Колотун…
- Нет, любимая. Не Колотун.
Дымка зажмурилась. - Они подловили нас, Хва. Застали врасплох.
- Точно.
Женщина огляделась. - Ты уложила всех, кто вошел в пивной зал? Чертовски впечатляет…
- Нет, не я. Хотя все готовы. Я убила четверых, что побежали сверху. Похоже, они чего - то испугались.
“Испугались? Но кто же был наверху?” - Мы потеряли барда?
- Не знаю, - сказала Хватка. - Не видела его.
“Сбежал со сцены…”
- Жемчуга мы тоже потеряли.
Дымка во второй раз сомкнула веки. Ох, у нее все болит, но не все раны удастся заштопать. - Они застали нас врасплох.
- Они убивали всех подряд, Дым. Людей, которым просто не посчастливилось зайти на ночь. Скевос. Хедри. Лармас, малыш Бутал. Чтобы найти нас.
На улице показался взвод Городской Стажи. Раскачивались фонари.
Сцена подобного кровопролития должна бы привлечь толпу зевак, любящих смотреть на калек и умирающих, словно питающихся подобными зрелищами. Но вокруг не было никого.
Потому что здесь работала Гильдия.
- Некоторые из нас еще дышат, - сказала Дымка. - Неправильно это - оставлять еще дышащих морпехов.
- Да уж, совсем неправильно.
Дымка знала этот тон. И засомневалась. “Хватит ли нас? Хватит ли, чтобы совершить такое? Все ли у нас есть, что нужно?” Сегодня они потеряли мага и целителя. Лучших из пятерки.
“Потому что оказались беззаботными”.
Дергунчик присоединился к ним, когда стражники окружили Баратола и Чаура. - Хва, Дым, - сказал он, - не знаю как насчет вас, но я вот, боги подлые, чувствую себя стариком.
Подошел сержант стражи. - Внутри так же плохо?
Никто не стал отвечать.
***
В шести улицах, за полмира отсюда, Резак стоял перед лавкой, продающей надгробные памятники и стелы. Набор стилизованных божеств, еще не освященных храмами, но уже готовых благословлять будущих покойников. Беру и Бёрн, Солиэль и Нерруза, Трич и Падший, Худ и Фандерай, пес и тигр, вепрь и змея. Магазинчик закрылся, и он глядел на плоские камни, ожидающие, когда на них высекут имена любимых людей. Вдоль одной из низких оград стоял ряд мраморных саркофагов, напротив - высокие урны с раструбами узких горлышек и пузатыми брюшками - они напомнили ему беременную женщину… Рождение в смерть, чрева, готовые сохранять остатки смертной плоти, дома тех, что скоро найдут ответ на роковой, последний вопрос: что там дальше? Что ожидает всех нас? Какие врата? Есть много способов задать этот вопрос, но вопрос всегда одинаков. Как и ответ. Люди часто говорят о смерти - смерти дружбы, смерти любви. В каждом слове - отзвук окончательности, поджидающей нас на краю… но это всего лишь эхо, подобие кукольного спектакля в мерцающих тенях. Убей любовь. Что потом? Пустота, холод, летящий пепел - но не окажется ли он плодородным? Где место, на котором угнездится семя, начнет прорастать? Не такова ли сама смерть? Из праха - новый росток… Приятная мысль. Утешительная мысль.
На улице еще двигался народ - ночные покупатели не спешили расходиться. Может, у них нет домов? А может, они мечтают о последней покупке, напрасно надеются, что она заполнит пустоту, грызущую их изнутри?
