Они стояли в идеальных кругах, вычерченных на песке кровью и ртутью. Руки вскинуты к небу, рты раскрыты в беззвучных молитвах, глаза закатились так, что видны только белки, испещренные лопнувшими сосудами. От них исходило марево — густое, дрожащее, переливающееся всеми оттенками синего и чёрного, как нефть, смешанная с молниями.
Они выполняли мою волю, сплетая свои заклинания в единую паутину, в гигантскую сеть, опутывающую храм, сжимающую его, как удав душит жертву перед тем, как проглотить.
Они думали, что создают мне новый зиккурат. Думали, что возводят новый барьер, который должен был отрезать храм от Урочища, запереть древнее зло, что дремало в его стенах.
Они думали, что запечатывают меня здесь, что я ухожу по собственной воле, отдав им свою силу, что всё это — великая жертва ради спасения мира…
Наивные насекомые.
Я наблюдал, как магия сгущается, как нити энергии вплетаются в камни, как само пространство вокруг храма начинает дрожать, словно тонкая пленка, вот-вот готовая лопнуть. Воздух звенел, словно натянутая струна, а песок под ногами колдунов начал плавиться, превращаясь в чёрное стекло.
А когда настал момент — я щёлкнул пальцами, вливая в этот щелчок практически всё, что у меня было. Всю силу, всю ярость, все темные обеты, данные в глубине ночи.
Всю свою силу
Тишина.
На мгновение — абсолютная, мертвая тишина. Даже ветер исчез из мира, пропали все звуки, а время замерло, пытаясь сопротивляться моей воле.
А потом…
БАХ!
Тело одного из магов разорвалось, как перезревший плод, и кровь брызнула во все стороны. Алая жидкость застыла в воздухе, превращаясь в рубиновые капли, каждая из которых отражала искаженное лицо умирающего.
БАХ! БАХ! БАХ!
Один за другим, впавшие в транс колдуны взрывались.
Они погибали один за другим, их плоть разлеталась кровавым дождем, их кости — белыми осколками, их внутренности — багровыми лентами, развевающимися на невидимом ветру.
Крики?
Нет.
Они даже крикнуть не успели.
А их кровь…
Она не падала на песок.
О нет!
Каждая капля, каждый брызг тянулся к храму — как железные опилки к магниту. Кровь стекала по стенам, впитывалась в трещины, заполняла руны — и те загорались.
Сначала — слабо, как тлеющие угли.
Потом — ярче, как факелы.
А затем, впитав в себя кровь десяти тысяч жертв, камни Храма полыхнули — и алый свет затопил пустыню, окрашивая дюны в цвет свежего мяса.
Я чувствовал, как где-то далеко, за горами, за морями, они делают то же самое.
Ментухотеп.
Его тени впитывали кровь египетских жрецов, а их души кричали в немом ужасе, пока их втягивало в черные стены его пирамиды.
Юй.
Его земля пила жизненную силу подданных, а их кости превращались в удобрения для рисовых полей, которые никогда больше не дадут урожая.
Мы трое.
Мы последние.
И этот храм — наша страховка.
Я сжал кулак, ощущая, как Эфир внутри меня отзывается на крики погибших, как их боль становится моей силой, как их страх превращается в топливо для того, что должно произойти.
И тогда я засмеялся.
Потому что всё шло по плану.
Тени в огромном зале храма шевелились, будто живые.
Они не просто скользили по стенам — они липли к камням, как чёрная смола, обволакивая массивные колонны, покрытые письменами, которые Ур-Намму принёс из другого мира. Эти письмена дышали — их линии то расширялись, то сужались, словно вены на теле древнего исполина.
Тени стекали вниз, сливаясь в единую пульсирующую массу у подножия жертвенного алтаря — чёрного, как самая темная ночь, отполированного до зеркального блеска, в глубине которого раздавался потусторонний шёпот.
От алтаря веяло ладаном — густым, удушающим, пропитавшим камень насквозь. Но под этим запахом чудилось что-то другое. Металлическое, резкое.
Как привкус крови на языке, как медный звон в ушах перед смертью.
На алтаре лежал парень.
Молодой — лет восемнадцати, не больше. Кожа, обожженная солнцем пустыни, волосы, спутанные от ветра, руки, привыкшие к посоху пастуха, а не к мечу. Его запястья и лодыжки были скованы серебряными цепями — но не потому, что он мог сбежать.
Нет.
Просто так было правильнее.
Так — ритуальнее. А у Ур-Наммы (я чувствовал это) была слабость к ритуалам еще с тех времен, когда он жил за пределами Земли, в тех мирах, где боги ходят среди смертных, а законы реальности пишутся кровью.
Парень дрожал.
Не просто от страха — от чего-то глубокого, инстинктивного, как звериный ужас перед огнем. Его карие глаза метались — по сводам зала, по мерцающим фрескам, изображавшим богов, чьи имена стерло время, по моей фигуре, застывшей в полумраке.
— П-почему я здесь? — его голос сорвался на хриплый шёпот, будто язык отказывался повиноваться.
Я медленно подошел ближе. Мои шаги — тяжелые, мерные — эхом разнеслись под сводами, будто сам храм вздыхал при каждом моем движении. С каждым шагом парень напрягался сильнее, его пальцы впивались в камень алтаря, ногти царапали черный базальт, не оставляя на нём следов.
— Потому что ты особенный, — произнёс я.
Тишина — густая, давящая.
— Ч-что?
Я протянул руку — длинные, узловатые пальцы, покрытые шрамами от древних заклятий — и коснулся его лба. Холодного, липкого от пота.
