— Ага, — я подмигнул. — Вот смотри, Янчик всем уже рассказал, как в него тыкали волыной, поставили на бабки и всяески поглумились. Так что будет справедливо, если это с ним на самом деле произойдет.
— Справедливо, — кивнул Сэнсей. — За язык его и правда никто не тянул. Все-все, соплежуйство прекратил, не надо на меня смотреть с такой жалостью!
— Я не с жалостью, а сочувствием, — усмехнулся я и хлопнул Сэнсея по плечу. — Ну что? Погнали?
На самом деле, Сэнсей даже неплохо держался. Иногда зависал с печальным выражением лица, но в целом — духом, можно сказать, не упал. Так, по мелочи. Задумчивость, философский вид. Когда в моей жизни случались всякие катаклизмы, я со стороны, может даже мрачнее выглядел. Правда, в такие моменты я предпочитал ни с кем не общаться. Запирался наглухо и варился в собственном соку, пока не отпускало. А у Сэнсея как раз сейчас реальность перекроилась по причудливому лекалу. Так-то музыканты обычно в Москву из провинции едут. А он — наоборот. Дауншифтинг. Впрочем, это еще как посмотреть… Неизвестно, как все в будущем обернется. Даже жаль, что там, в своем прошлом-будущем я не особо следил, что происходит в обычной жизни тех, чью музыку я слушал. Например, про тот же «Папоротник» я ни черта не знал. У меня в начале двухтысячных была пара их кассет, ну и потом несколько песен Сэнсея в плейлисте крутились. Но что с ним самим в то время будет, я вообще ни сном, ни духом. Может статься, что своим вмешательством я ему всю карьеру испортил. И канет теперь Сэнсей в Новокиневской безвестности, как и много других хороших групп. Талантливых, сильных. Но которые просто не оказались в нужное время в нужном месте.
Мы с Сэнсеем шагали по аллейке Ленинского проспекта. Болтали о всякой летней философской ерунде, оборачивались на симпатичных девчонок. Солнце припекало так, что уже хотелось все бросить и рвануть на пляж. Проверить, не стала ли киневская вода уже пригодна для купания. И, вне зависимости от результата проверки, все равно в нее залезть. Поздняя весна и начало лета в Новокиневске — это лучшее время года. Листва еще не покрылась слоем пыли, тополиный пух еще только-только намекает на то, что он существует. Воздух свежий. Птицы голосят, как оглашенные. А здесь, в девяностых, у этого времени есть и еще один бонус. Точнее, это круглогодичный бонус, но в начале лета ощущается особенно остро. Здесь мало машин. Эта самая аллейка чисто визуально мне и в двадцать первом веке нравилась. Вот только прогулки по ней — это всегда было такое себе. Гулять в одиночку было еще неплохо. Наушники в уши сунул и топаешь себе. А вот с компании… Шумно. Не поболтаешь. Разве что вы вышли прогуляться в четыре утра. Ну или рано утром в воскресенье.
А сейчас мы с Сэнсеем топали по этой самой аллее, болтали. И мимо нас изредка проезжали машины. Середина рабочего дня, будни. Немыслимое что-то!
Свернули с Ленинского, прошли квартал вдоль старых двухэтажных домов, свернули с крохотный скверик, густо засаженный сиренью. Запах одуряющий, конечно. И как-то сам собой возвращает в какое-то дремучее детство. Деревянный забор, колонка, «Пашка, подержи, я попью!» И ломота в зубах от ледяной, но удивительно вкусной воды.
— Ха, колонка! — сказал Сэнсей. — Сто лет таких не видел. Думаешь, работает?
— А что ей будет? — я надавил на металлический рычаг, глубоко под землей раздалось низкое гудение, и через несколько секунд из короткого носика хлынул тугой поток воды. Разбился об камень на миллион брызг, заливших нам с Сэнсеем джинсы и кроссовки.
— Сэнсей, подержи, я попью, — сказал я и наклонился к воде. Зубы знакомо так заломило. Ледяная вода с привкусом железа. Хех, интересно, а кто-нибудь из продавцов воды догадался оседлать ностальгию по колоночному детству? «Вода из колонки у дома. Твои настоящие друзья. Держим рычаг, пока вы пьете…»
Ну или как-то так.
Дальше мы шли уже с мокрыми лицами и волосами. И более довольные жизнью, разумеется. И когда мы вышли к оазису пятиэтажек и притулившейся рядом школе, от задумчивости и философского настроя Сэнсея не осталось даже тени. Мы радостно ржали, когда дошли до скверика, где договорились встретиться с Бобой.
— Вован, а это что, Семен Вазохин? — Боба замер в нелепой позе, не успев подняться с лавочки нам навстречу. — Сэнсей? В натуре? Или только похож.
— В натуре, в натуре, — усмехнулся я. — Боба, знакомься, это Сэнсей, Сэнсей, это Боба.
— Блиииин, а что же ты не предупредил-то? — лицо Бобы стало жалостливым. — Я бы кассету взял, чтобы автограф… того.
— Да не переживай, успеешь еще, — подмигнул я. — В качалку занесу потом, если хочешь.
Боба пожал руку Сэнсея с таким детским благоговением, что я чуть не прослезился. Нет, я был в курсе, что Боба рок-музыку любит, а вовсе не блатняк, как может с первого взгляда показаться. Но мне как-то даже в голову не пришло, что я пришел с рок-звездой, прямо настоящей. Даже на Ленинском на нас несколько раз оборачивались, узнавая. Сэнсея, не меня. Моя известность была довольно-таки узкотусовочной.
