— Да я как-то смотрел по телевизору про эксперимент один, — сказал я. — Там детей посадили вокруг стола и поставили две пирамидки. Черную и белую. Эксперимент проводился только над одним ребенком. Все остальные должны были ответить на вопрос «какого цвета пирамидки» одинаково. Они должны были сказать: «Обе белые». Ну и когда очередь доходила до того, кому оставили свободную волю, он тоже ответил «обе белые».
— И что, прямо все-все-все так отвечают? — спросила Света.
— Уверен, что нет, — усмехнулся я. — Но вроде как большинство.
— Обе белые… — задумчиво проговорила Наташа. — Обе белые…
— Мамочки, я боюсь! — прокричала Ева. Ветер свистел такой, что обычные слова слышно не было. Нам остался только один пролет до вершины. Но самый страшный, конечно. Да и руки-ноги уже утомились взбираться по металлическим скобам. Снизу элеватор кажется нереально высоким. А когда ты начинаешь сюда взбираться, то понимаешь, что ни разу не кажется! Действительно, нереально высоко. А в конце — еще и ветренно. И это прямо странно, потому что внизу сегодня ветра вообще нет. А здесь свистит такой, что аж уши закладывает.
Камеру у Стаса я отобрал еще пролетов семь назад. Его физической подготовки не хватало, и он с каждой ступенькой дышал все тяжелее. Так что я забрал у него сумку и повесил себе за спину. Не сказать, чтобы мне было прямо легко… Но явно лучше, чем Стасу. Ну и мне, кажется, единственному это приключение по-настоящему нравилось.
— Я боюсь, — повторила Ева и прижала руки к груди.
— Можем все отменить, — сказал я.
— Что? — крикнула Ева. — Я тебя не слышу из–за ветра.
— Можем все отменить! — прокричал я. — Спускаемся?
— Нет! — Ева упрямо мотнула головой и сжала металлическую скобу последнего пролета. Посмотрела на Стаса.
— Ты как? — спросил я у оператора.
— Полезли, — после паузы ответил он.
И мы полезли.
Уууух, как нас трепало! Ветер налетал, кажется, со всех сторон сразу. Он был холодным, почти ледяным. Эдакое, дыхание Снежной Королевы, напоминание, что «Зима близко!»
Этот пролет был еще и, как назло, длиннее всех остальных. Ева карабкалась первой, я следом, как бы подстраховывая. А ниже — Стас. Перед тем, как мы полезли, я ему сказал, что тот в любой момент может спуститься. Ну, если вдруг что. Горная болезнь, там. Или еще какие неприятности. Если просто станет неохота лезть, тоже нормально, мы не обидимся. Но я не смотрел, забирается ли он за мной следом. Испытание высотой и ветром оказалось даже для меня не таким уж простым. Требовало собранности и концентрации, так что посмотреть вниз, как там Стас, я не мог.
Так что смотрел вверх. Как ветер треплет клетчатую фланелевую рубашку Евы, практически срывая ее со спины.
В голове независимо от всего вспыхивали идеи о том, что забираться на эту верхотуру в свадебном платье — такая себе идея. Его придется сложить в рюкзак, как и костюм с лакированными ботинками. И переодеваться уже там, на верхней площадке.
Мы карабкались. Я волновался за Еву, которая двигалась все медленнее. И остановилась пару раз. Но вниз она не смотрела. Замирала на несколько секунд, потом упрямо лезла дальше. Камера с каждым движением становилась все тяжелее. Ремень болезненно врезался в плечо.
И когда, наконец, бесконечно далекая вершина вдруг оказалась за следующей ступенькой, я даже не сразу сообразил, что произошло.
Рывок — и вот она. Вершина.
Плоская бетонная площадка. Выше — только облака. И головокружительный вид на Киневу. На другой ее берег, на раскрашенный желтыми и красными осенними мазками лес. И все такое пронзительно-яркое. Красиво так, что больно глазам. Мы с Евой неподвижно стояли и смотрели на все это какую-то бесконечность времени, а потом, не сговариваясь, посмотрели друг другу в глаза. Ветер растрепал волосы Евы, на лбу — грязная полоса, будто она этим местом приложилась к одной из ступенек. Кожа раскраснелась от ветра. Но глаза сияют.
— Так что, будем снимать? — раздался за нашими спинами голос Стаса.
— Ты знаешь, у меня иногда бывает такое странное ощущение… — Ева стояла на самом краю площадки, положив руки на металлический поручень. На пыльной поверхности которого уже были следы от наших ладоней. Предыдущие дубли, неудачные или удачные — хрен знает, сейчас не посмотришь. Узнаем мы об этом когда-нибудь потом. Да пофигу, в общем-то. — Блин, как бы объяснить?.. Иду я, например, по лестнице. Спускаюсь. А потом задумываюсь и теряю равновесие. Но хватаюсь за перила и не падаю. А внутри все как будто обрывается. Как когда падаешь. И… Ну, как будто возникает видение, как могло быть сейчас. Что я не удержалась, упала, покатилась вниз, сломала шею. И такое, знаешь, отчетливое видение, как ко мне бегут люди, кричат мое имя. А у меня стекленеют глаза, в них отражаются облака, а из-под головы расплывается здоровенная кровавая лужа…
— Когда шею ломаешь, вроде кровь не вытекает, — сказал я, накрыв ее руку своей рукой. И напрягся, не без того. Разговор о смерти на краю бездны… Это, знаете ли… Настораживает. В Новокиневске нет здания выше, а тут еще и высокий берег Киневы добавляет внушительности виду.
