«Ни хрена себе заява!» — невольно хмыкнув, подумал Крымов. Статья двести двадцать восьмая, о которой не уставал напоминать Оськин, то есть особо тяжкое преступление, и вдруг — всего лишь подписка о невыезде. Да серьезные люди ее даже в расчет не принимают. Крымов покосился на воронцовского смотрящего. Если верить классификации, которую выдвинул Ломброзо, воронцовский пахан должен был принадлежать к самой примитивной ветви российского криминалитета, а на деле…
Кудлач!
Дерзкий, независимый человек, к тому же умный и хитрый. И просто так подобное погоняло в блатной среде не получить, его заслужить надо. А кличка, приклеившаяся к тебе на зоне, — это зачастую и объективка, которая несет в себе основные характеристики заключенного.
«Так, может, “виной” всему сократовский лоб с залысинами?»
Все это в доли секунды пронеслось в голове Крымова, и он спросил то, чего не мог не спросить:
— А если не срастется?
— Думаю, — хмыкнул Кудлач, — что все-таки срастется.
Когда за Кленовым громыхнула дверь, а в замочной скважине тоскливым протяжным скрипом провернулся ключ, Крымов завалился на шконку и, засунув руки под голову, неподвижным взглядом уставился в мутно-серый потолок. Надо было хотя бы попытаться осмыслить и проанализировать столь неожиданное появление воронцовского пахана и тот непродолжительный разговор, который состоялся между ними.
Квартира, в которой жил бывший начальник аффинажного цеха Геннадий Жуков, довольно сильно отличалась от того «новорусского» жилья, что вознеслось островерхими крепостными башенками на Золотой улице, как прозвали в народе Воронцовскую набережную, где всего лишь десять лет назад в кустах сирени пели соловьи. Стандартная трехкомнатная «распашонка» в заводском долгострое, который был заложен с пуском завода, а сдан в эксплуатацию, когда в городе уже отгремела первая криминальная война по разделу сфер влияния и все тот же новострой уже не стеснялся захватывать все новые и новые участки под дворцы на крутом берегу реки Воронихи. Ярового уже ждали, и как только он нажал на коричневую кнопочку звонка, дверь тут же открыла невысокая молодая женщина, полнота которой резко контрастировала с нервным бледным лицом и лихорадочным блеском больших серых глаз.
— Даже не спросили, кто звонит, — улыбнулся Яровой, — а вдруг лихой человек?
— Да откуда у нас лихие люди? — отозвалась Жукова, заставив себя насильно улыбнуться. — Проходите.
— А детишки где? — поинтересовался Яровой, чтобы как-то завязать разговор.
— Гуляют, с бабушкой.
— Это ваша мама?
— Свекровь. С нами теперь живет. И ей вроде бы как легче после смерти Гены, да и я могу теперь на работу ходить.
Она говорила что-то еще и еще, и все это время словно жила какой-то раздвоенной жизнью. Впечатление было такое, будто слова — это ничего не значащие звуки, а мозг лихорадочно работал, пытаясь найти ответ на один-единственный вопрос: «Зачем? Зачем ты здесь?»
Движением руки, в котором проскользнула все та же нервозность, Жукова пригласила следователя в большую комнату — судя по обстановке, в «залу».
— Может, чаю? Кофе, к сожалению, закончился.
— Можно и чайку, — согласился Яровой, — тем более что кофе я не пью.
Она принесла из кухни, видимо, заранее приготовленный чай, две вазочки — с вареньем и печеньем, поставила все это на журнальный столик, наполнила явно гостевую чашечку из китайского фарфора.
— Угощайтесь.
Хрумкнув печеньем и отхлебнув глоток чая, Яровой удовлетворенно хмыкнул и вскинул на хозяйку дома внимательные глаза.
— Небось голову ломаете, с чего бы это я напросился к вам в гости. Как говорится, незваный гость хуже татарина.
Жукова вздрогнула.
— Зачем же вы так?
— Тогда простите, ежели грубо получилось, но разговор-то, как сами догадываетесь, непростой.
В ее лице что-то сразу изменилось. Оно вдруг стало похоже на каменную маску, и женщина так же негромко, но уже совершенно другим, жестким голосом произнесла:
— А о чем, собственно, разговор? Я не понимаю.
— Ах, Лариса Васильевна, — скорбно вздохнул Яровой, — все-то вы прекрасно понимаете, но что-то удерживает вас, чтобы раскрыться.
— В чем?.. — вспыхнула Жукова. — В чем раскрыться?
Ее голос набирал силу, и Яровой невольно сравнил ее с куропаткой, которая пытается отвести врага от своего гнезда с птенцами. В памяти всплыл телефонный разговор с Быковым и его слова относительно скоропостижной смерти Жукова: «Лыжник, мастер спорта по биатлону, никогда раньше не жаловался на сердце, и вдруг…» Стало понятно, что ничего лишнего она ему не скажет, если даже и знает что.
— В чем, спрашиваете, раскрыться? Да хотя бы в том, что именно заставило вас смириться со столь странной смертью мужа? — Он сделал ударение на слове «что», и было видно, как дрогнули ее руки. — Прекрасный спортсмен, лыжник, что уже само по себе говорит о его состоянии здоровья, и вдруг инфаркт. Простите меня, Лариса Васильевна, но в подобные роковые заморочки я давно уже не верю. Да и вы сами, насколько мне известно, довольно разумная женщина.
