— Вячеслав Евгеньевич, Яровой беспокоит. Сегодня мне доложили, будто в городе уже поползли слухи о том, что нагрянувший из Москвы важняк пустился в полный беспредел, хватая кого ни попадя по кафе и ресторанам, и тем самым пытается выбить из задержанных нужную ему информацию о заводских золотоношах. Как вы сами догадываетесь, мне такая реклама ни к чему, и я просил бы вас как можно быстрее разобраться с тем человеком, которого ваши люди задержали в «Ласточке». Кстати, он уже дал показания?
— В том-то и дело, что нет.
— Выходит, пустышка? Ложная наводка на неугодного кому-то гонца?
— Похоже, что так, и все-таки Оськин…
— Что еще за Оськин?
— Следователь, который работает сейчас с арестованным.
— Что, — съерничал Яровой, — даже не с задержанным, а уже с арестованным? Лихо! Я попросил бы вас, Вячеслав Евгеньевич, как можно побыстрее разобраться с проблемами вашего следователя, и если задержанный повязан вслепую… Короче, повторяю: мне лично и Следственному комитету России подобная реклама не нужна.
Сразу же после утренней баланды, которую положено называть «завтраком», но с которой почему-то тут же тянет на парашу, в замочной скважине с уже знакомым протяжным скрипом провернули ключ, и совсем еще молоденький ванек бесцветным голосом скомандовал:
— Арестованный! К следователю!
Крымов почувствовал, как у него екнуло под ложечкой, и он, пожалуй, впервые за все время, засуетился, засовывая рубашку под брюки. И уже стоя со скрещенными за спиной руками в привычном для подследственных положении «мордой в стену», не выдержал и громко спросил:
— Может, все-таки с вещами?
— Молчать! — рявкнул ванек и, заперев окончательно проржавевший замок, властно произнес: — Пошел! Руки за спину!
В следственной комнате Крымова полным ненависти взглядом встретил все тот же Оськин. Пробурчав что-то маловразумительное, он, даже не предложив положенный в подобных случаях табурет, вытащил из папки с уголовным делом какой-то листок и словно припечатал его к поверхности стола.
— Распишись.
— Что это? — насторожился Крымов.
Даже не пытаясь скрыть свою ненависть по отношению к подследственному, следак, видимо, едва сдерживая себя, разжал зубы:
— Подписка о невыезде.
Крымов верил и не верил своим ушам, а Оськин, не сумев справиться с бушевавшими в нем чувствами, выдавил из себя:
— Была бы моя воля…
Уже за воротами старой воронцовской тюрьмы, которую еще в советские времена преобразовали в следственный изолятор, Крымов невольно обернулся на зарешеченные окна-бойницы. Судя по всему, у Кудлача все «срасталось» по его желанию, и на это невозможно было не обратить внимание.
Приехав в гостиницу, в которой он снимал вполне приличный номер, Крымов подумал было, что ему тут же предложат съехать — наркоторговцы вряд ли приветствовались администрацией отеля, однако ему спокойно выдали ключ от номера, и только дежурная по этажу «намекнула» постояльцу, что во время его отсутствия какие-то люди в штатском навели в его номере «небольшой шмон». Но что они искали, она так и не смогла понять.
— Ну и как, нашли?
Дежурная отрицательно качнула головой.
— Нет, не нашли, поэтому, видать, тот следователь и психовал очень. Ругался, чуть ли не матом кого-то покрыл.
— А следователь… рыжий такой, с поросячьими глазками?
— Вроде бы он.
— Все правильно, они и не могли найти, но не потому, что плохо искали, а потому, что у меня нет и не было никакого криминала. В общем, поклеп кто-то на меня возвел, видимо, конкуренты по бизнесу. Ладно, хрен бы с ними, разотрем и забудем, а с меня коробка конфет.
«Маленький шмон» на самом деле оказался вполне приличным обыском, следы которого опера господина Оськина даже не удосужились скрыть. Причем обыск этот проводился в отсутствие хозяина вещей, которые вытряхнули из объемистой дорожной сумки прямо на кровать.
«Хорошо еще, что на пол не побросали», — устало подумал Крымов и открыл дверцу холодильника, где у него стояла бутылка водки и своего часа дожидалась ветчина, купленная в день ареста. Бутылка стояла на месте, да и ветчину не тронули.
— И на том спасибо, — пробормотал Антон. Он налил полстакана водки, мысленно перекрестился и выпил залпом. Ветчину жевал прямо так, без хлеба, ломтями отрезая от куска все еще сочные, но уже с маленьким запашком пластинки.
Тюрьма — не тетка, научит любить даже те маленькие радости, на которые на воле внимания человек не обращает.
Когда потеплело в груди, а в голове разлилось нечто такое, что отдаленно напоминало умиротворенность, и появилось осязаемое чувство насыщения, он подумал, что надо бы позвонить Максиму Бондаренко и Яровому, но тут же отбросил эту мысль. Его телефон могли поставить на прослушку, к тому же не было уверенности, что этот гостиничный номер ушлый воронцовский следок Оськин не нашпиговал «клопами» и прочей дрянью. Также не оставалось надежды и на мобильник, который ему вернули в СИЗО.
