— Считай, что почти килограмм хапнул, а если точнее… — Из груди Кудлача вырвался тяжелый вздох, и он все так же хрипло уточнил: — Короче, девятьсот двадцать грамм.
— М-да, — невольно вырвалось у Крымова, — если перевести их в валюту… Пожалуй, ты прав, Михал Сергеич, Жомбу надо кончать, причем как можно быстрее, но прежде необходимо вскрыть его крышу, иначе вместо нынешнего Жомбы в городе объявится другой.
— Это что же, как в той сказке про Змея-Горыныча?
— Так точно, как в той самой сказке, когда вместо одной отрубленной головы вырастает три. Короче, будем думать.
Жомба нервничал.
Прекрасно понимая, что ему наперед проплачено не за его прошлые заслуги, а чтобы он зачистил золотоносное воронцовское поле от разжиревших на его кормах шакалах, и осознавая также, что вскоре с него потребуют соответствующий отчет, он вытащил на разговор Грача, устроив ему едва ли не допрос с пристрастием. Однако этот рыжий хохол, в прошлом капитан милиции, уже в свою очередь показал зубы, и весь разговор свелся к Ивану Мазину, в расчете на которого Жомба надеялся исполнить свою последнюю партию с воронцовским смотрящим. Все вроде бы было разыграно по нотам, только вот вместо ожидаемого эффекта, то есть той вспышки ярости, на которую был способен Кудлач, и предполагаемых ответных действий со стороны воронцовской братвы смотрящего воцарились полнейшая тишь да благодать, будто и не было никакого Ивана Мазина со слитком высокопробного золота в кармане.
В какой-то момент он засомневался даже, признал ли Кудлач в нем человека, который облегчил его кошелек не на одну тысячу баксов, однако тут же отбросил все сомнения. Огромный шрам, оставшийся на его лице после памятной стычки с воронцовским паханом, нельзя было спутать еще с чем-нибудь, да сам Даутов не очень-то скрывал свое «воскрешение» из мертвых. На рынке, где можно было в любой час дня и ночи побаловаться дурью, уже был запущен слушок о возвращении Жомбы.
Да, все вроде бы было продумано правильно, однако этот хитрожопый урка с рожей мясника почему-то отказался нырять в поставленную для него ловушку, а это было чревато серьезными последствиями уже для него самого, Асада Даутова. В конце концов могли устать ждать не только его нынешние хозяева, на которых он подписался работать и которые требовали едва ли не ежедневного отчета за каждый израсходованный доллар, но и те силы в самом Воронцово, что согласились подыграть ему, когда по-настоящему проявится Кудлач и для его полной ликвидации потребуются решительные действия жирующих на черном золоте силовиков.
Как говорят на Востоке, застоявшийся конь может и своего хозяина копытом лягнуть.
Думая обо всем этом и откровенно психуя, Жомба уже начинал подозревать самого Грача в двойной игре, и как только тот появился в доме, тут же вызвал его на разговор.
— Слушай, Грач, — процедил Жомба, наливаясь злобой к бригадиру хохлов, которого он самолично с великим удовольствием повесил бы в саду, — а ты, случаем, лапшу на уши мне не вешал, когда за Длинного Ивана ответ держал?
— Какую еще лапшу? — растерялся Грач.
— А ту самую, когда ты должен был отвезти его домой и проследить, побежит ли он жаловаться Кудлачу!
— Это ты про Мазина?
— Ну!
— Так я не врубаюсь что-то, о чем ты?
— Ты мне дурь не гони! — сорвался на истеричный крик Жомба. — Не гони! Ты мне сказал, что тем же утром Иван побежал к Кудлачу, а на самом деле…
— Так оно так и было, — едва сдерживая себя, чтобы не сорваться на ответный крик, как-то очень уж тихо произнес Грач. — А в чем, собственно, проблема?
— Проблема, спрашиваешь, в чем? — начиная понимать, что Грача на горло не возьмешь, Жомба тоже попытался сдержать рвущуюся из него ярость, но его состояние выдавал все тот же рваный шрам, превратившийся в багрово-красный. — А та проблема, что Кудлач даже рылом своим не повел на потерю слитка! А такое не прощается. Я слишком хорошо знаю этого шакала. Понимаешь? Не может такого быть! А если ты и в это врубиться не можешь, тогда…
