До того как Воронцовский городской суд ввинтил Стольникову десять лет строгого режима, Гриша Сто Рублей работал мастером аффинажного цеха завода цветных металлов, и, естественно, не без его ведома, а порой и с его помощью из цеха уплывало за внешний периметр завода золото наивысшей пробы. В УБЭПе располагали информацией, что Стольников держит под рукой наиболее проверенных золотонош, которые сдавали слитки Кудлачу, и когда в его хозяйство попробовал воткнуться Жомба, Гриша Сто Рублей тут же навел воронцовских оперов на людей наркоторговца, тем самым дав понять, КТО в этом цеху хозяин.
Жомба, который к этому времени уже опутал наркопаутиной почти весь город, не мог смириться с подобным к нему отношением со стороны какого-то мастера, и его месть вылилась в необъявленную войну Стольникову. Правда, на этот раз ему пришлось схлестнуться не столько с самим Гришей, сколько с Кудлачом и группировкой Дутого, которые шли в одной упряжке.
Вполне естественно, что своенравный и скорый на руку воронцовский смотрящий не мог допустить подобного беспредела на вверенной ему территории, и замордованный, загнанный в угол Жомба вынужден был ретироваться с поля боя. Однако он не просто бежал, а проделал по-азиатски хитрый финт, о котором еще долгое время судачили в городе, а Гриша Сто Рублей оказался на тюремной шконке.
Несколько заводчан, в том числе и Тарас Андреевич Драга, оказались «случайными свидетелями» вспыхнувшей драки между Стольниковым и Жомбой, когда они якобы случайно столкнулись лоб в лоб неподалеку от «Универсама». Они же и показали на суде, будто «разъяренный Стольников кричал, что Даутову теперь не жить в городе и он заживо вгонит его в воронцовскую землю». И не прошло недели после описанной «свидетелями» ссоры, как ярким пламенем полыхнула машина Даутова, в которой на водительском месте крючились останки сожженного человека.
«Где суд, там и неправда», — говорят на Руси, и Григорию Стольникову пришлось самолично убедиться в этом. Его конфликт с Даутовым, а также его угрозы, под которыми подписался и Драга, оказалось вполне достаточно для суда, чтобы впаять ему десять лет строгого режима. В городе потом говорили, что Гриша наверняка подкупил судью, поэтому и отделался довольно легко, так как обвинитель со стороны прокуратуры вообще требовал «закатать Стольникова по полной программе».
И еще говорили на заводе, что вор у вора дубинку украл, за что и был наказан. Причем по всей строгости закона, а теперь, когда на воронцовской земле нарисовался возродившийся Жомба…
Размышляя обо всем этом, Рыбников понимал, что разговор со Стольниковым предстоит непростой, ведь Гриша Сто Рублей мог иметь на Жомбу и его пособников и свои собственные виды.
Внешне Стольников оказался именно таким, каким его и представлял Рыбников. Довольно плотный, среднего роста сорокалетний мужик, на заострившемся лице которого еще долго будет оставаться несмываемая печать колонии строгого режима.
Робко перешагнув порог кабинета лагерного кума, где его дожидался Рыбников, уже успевший и с начальником отряда переговорить, и ознакомиться с объективкой на осужденного, Гриша стащил с головы фирменный черный кепарь и заученно забубнил сиплым голосом:
— Осужденный Стольников, статья…
— Да, хорошо, я знаю, — перебил его Рыбников, — присаживайтесь, Григорий Яковлевич.
Видимо, ожидавший чего угодно, но только не подобных слов от человека, на лице которого не было даже тени привычной любому зэку неприязни, он скривился невольно в какой-то вымученной гримасе, кивнул стриженой головой, будто благодаря за приглашение, и осторожно, словно ожидал какого-то подвоха, опустился на краешек стула.
Наблюдавший за ним Рыбников невольно усмехнулся. Зона, она и в Африке — зона, а зона строгого режима — это, считай, уже год за два, если не поболее.
— Да вы плотней садитесь, — приглашающе произнес он, — разговор у нас с вами длинный будет, если вы не против, конечно.
На заострившемся лице Стольникова моментально отразилась настороженность, замешанная на привычном страхе, и он вскинул на Рыбникова вопросительный взгляд. Мол, ожидать-то чего от тебя, мил человек? Вроде бы мягко стелешь, да вот хотелось бы знать, как спать уложишь. И он был, пожалуй, прав в своей подозрительности.
— Подполковник Рыбников, начальник небезызвестного вам Управления по борьбе с экономической преступностью, — привычно представился Рыбников и пожалел об этом в какой-то момент.
Глаза Стольникова моментально наполнились бездонным отчаянием, и он непроизвольно смял взмокшими от пота ладонями свой кепарь. Теперь уже ничего хорошего он не ждал. И тот факт, что его навестил «сам Рыбак», о котором, как о неподкупном менте, в городе и на заводе ходили легенды, говорил сам за себя.
— Кстати, мне было бы гораздо приятней, если бы вы обращались ко мне по имени-отчеству, а не гражданин начальник. Так что Феликс Ефимович Рыбников.
И снова ладони Стольникова сжали кепарь.
— Да уж вроде бы как…
