— Можешь, друг мой, можешь, — сказал Крымов, поднимая бокал, до трети наполненный коньяком. — Причем и сам в накладе не останешься. Называй свой процент от конечной распасовки. Короче, мне нужны те оптовики, которым твой босс сдает золотишко. Повторяю, эта сделка останется надежно между нами, а ты будешь иметь свой процент с каждого грамма сданного золота.
— Вот за это давайте и выпьем, — вставил свое слово Максим, для которого предложение Крымова было столь же неожиданным, как и для Гусака. — Соглашайся, Вениамин, соглашайся, тем более, как я догадываюсь, Гришка Цухло держит тебя в черном теле.
Явно не ожидавший подобного предложения, Гусак в растерянности опустил было на стол свой бокал, но тут же поднял его и одним глотком выпил. Передернул плечами, тут же зажевал коньяк долькой лимона и уже более трезво посмотрел сначала на Бондаренко, затем на Седого.
— Ну зачем же «в черном теле», он… — Гусак замолчал надолго, видимо, переваривая услышанное, показал глазами Максиму, чтобы тот вновь наполнил бокалы, и негромко произнес, уже обращаясь непосредственно к Седому: — Что ж, предложение заманчивое, и если это действительно останется между нами…
— Вениамин-н-н, — усовестил его Бондаренко, — мы же сюда не в игры приехали играть.
— Да, конечно, — спохватился Гусак.
…В гостиницу Крымов вернулся поздно вечером. Ополоснув лицо холодной водой, достал из тумбочки банку растворимого кофе и почти без сил опустился в кресло. Необходимо было проанализировать все то, что он услышал от Гусака, согласившегося сдать Седому оптового покупателя золота высшей пробы, с которым уже не первый год работал Григорий Цухло. Информация была весьма важной, причем вскрывала довольно влиятельную группировку грузинских «старателей», осевших в России, но главным лично для него, для Крымова, было то, что это золото уходило прямым ходом в Новороссийск и далее в Грузию, где рассасывалось по ювелирам и зубным врачам. Так что ни о какой Украине здесь и речи быть не могло.
И это хорошо. Как говорится, отрицательный результат — тоже результат. Круг подозреваемых в сотрудничестве с «Возрождением» сжимался. Правда, легче от этого Крымову не становилось. Москва требовала ускорить «расшнуровку» того узла, что сплелся на Воронцовском заводе цветных металлов, а он только и сделал, что законтачил с Кудлачом да перетащил на свою сторону весьма влиятельного, как оказалось, члена группировки Григория Цухло. И всё! За это время он даже не смог прокачать того умельца, который умудрился вынести за территорию фабрики эталонный слиток золота наивысшей пробы, а Панков вновь и вновь напоминал ему об этом. Конечно, Крымов заводил сам себя, можно было бы заявить Панкову, что и Седой тоже человек и не всё в его силах, но это значило расписаться в собственном бессилии, а вот именно этого он и не мог себе позволить.
Спать лег, когда закончил черновой набросок «грузинского следа» металла высшей пробы, чтобы утром следующего дня передать его Максиму Бондаренко. А там уже Панкову решать, как быть с каналом увода российского золотишка в Грузию.
В окнах домов деревни Лепешки уже потухли огни, когда по обозначенным адресам рассредоточились омоновцы, Пазгалов ждал условленного сигнала.
Где-то брехали собаки, из какого-то дома рвались на улицу то ли азиатские, то ли арабские, никогда ранее не звучавшие на этой земле мелодии. В такую бы ночь с молодой грудастой птичницей на душистом сеновале лежать да в короткие минуты отдыха звезды в прорехах считать, а тут… Отчего-то вспомнив свою короткую, но жгучую, как комета, скороспелую краснодарскую любовь, Олег обреченно вздохнул и посмотрел на светящийся циферблат часов. До обозначенного часа оставалось четыре минуты.
Посмотрел опять на часы. Двенадцать ноль-ноль! Мысленно перекрестился и включил рацию…
Остервенелый лай цепных псов, прокатившийся по селу, возвестил о начале операции, и Пазгалов, еще раз перекрестившись, врубил скорость. До огороженного высоченным забором пятистенка, в котором довольно прочно обосновалась многочисленная семья Тенгиза Кулаева, было не более полукилометра еще недавно спящего села, однако ощущение создавалось такое, будто он попал в огромный собачий питомник, куда вбросили несколько кошек.
— Чтоб вас! — выругался в сердцах Пазгалов, с силой выкручивая баранку, чтобы не залететь в придорожный кювет, и, когда уже вырулил на темную в этот час центральную улицу Лепешек и до дома Кулаева оставалось не больше двухсот метров, вдруг услышал звук хлесткой, как пощечина, короткой автоматной очереди. После чего…
Это был уже не лай и даже не вой, а скулеж смертельно раненной собаки.
Притормозил, вслушиваясь в какофонию звуков разбуженной деревни, однако скулеж оборвался так же неожиданно, как и возник, и Олег пробормотал невольно:
