«Идиоты!» — мысленно выругался Крымов и только в этот момент понял, насколько он был прав в своем предчувствии. Его однозначно попытаются сделать козлом отпущения, и если не начнут метелить сапогами прямо здесь, в яблоневом саду, выбивая из него «признанку», то это будет большим для него подарком.
Но, кажется, пронесло. Оськин все еще оставался в доме теперь уже покойного Михаила Сергеевича Кленова, а двое молоденьких полицейских, которым было приказано «глаз не спускать с задержанного», только косились на него с интересом. Замахнуться, а тем более ударить человека, который неизвестно по чьему приказу замочил воронцовского смотрящего, это… Короче, для этого есть начальство, так пускай оно и замахивается.
И еще Крымов молил бога, чтобы побыстрей приехал Яровой со своей командой.
О чем говорил допрашивающим его операм таксист, Антон не знал — мужика сразу же увели в беседку, в которой еще совсем недавно Седой и Кудлач мирно попивали коньяк.
Оськин появился в калитке чуть раньше того момента, когда в конце улицы показались еще несколько машин, но и этого было вполне достаточно, чтобы следователь практически предъявил Седому обвинение в убийстве:
— Ну что, прямо щас колоться будем или чуток попозжей? — произнес он, и было видно, как от возбуждения раздуваются его ноздри.
— А в чем колоться? — поинтересовался Крымов. — Я…
Однако Оськин не дал ему договорить:
— В мокрухе!
Крымов участливо смотрел на следователя. Господи, да он же окончательно больной человек! И его, этого больного, продолжают держать в следственном отделе Воронцовского УВД! Дикость, дикость и еще раз — дикость. Но если следовать элементарной логике, то это кому-то нужно? Да, видимо, так оно и есть — кому-то нужно.
— Но ведь это мы с таксистом позвонили в милицию, — все-таки попытался оправдаться Крымов. — К тому же есть свидетели, которые в два счета докажут, что я никак не мог завалить Кленова. И тот «Мерседес», который на скорости уходил отсюда, то есть с места преступления…
— Ну, насчет «Мерседеса», положим, забудь, — оборвал его Оськин, — и о своих свидетелях тоже, а вот насчет всего остального… Мой первый вопрос: зачем ехал к Кленову?
Спросил резко, в довольно грубой форме, на что Крымов невольно передернул плечами.
— Я уже говорил вам, что наша фирма хотела бы создать в самом Воронцово и по региону сеть небольших магазинов по продаже настоящего, хорошего чая. И естественно, что мне надо пробить не только разрешение вашей мэрии, но и добиться поддержки местных авторитетов, а проще говоря, заручиться словом Кудлача, что нас не будут теребить воронцовские рэкетиры.
— Эту песню я уже слышал, — ощерился Оськин, — еще в прошлый раз, когда тебя с порошком на кармане взяли. И если ты и твои хозяева считают, что под видом чая можно толкать через лавчонки и магазины наркоту, то могу тебя заверить — пока я жив, этого не будет.
Оськина начал бить лихорадочный озноб, глаза блестели, однако он не отпускал вожжей.
— Я тебя еще раз спрашиваю, за что ты Кленова замочил?
— Чушь! — оборвал его Крымов, покосившись глазом на Ярового, который еще не успел выбраться из оперативной машины, а ему уже докладывали о первых результатах расследования. — И я это докажу.
— Ни хера ты не докажешь, я лично упеку теперь тебя туда, где даже раки не зимуют, — пообещал Крымову Оськин и добавил: — Вот так-то, Седой!
В этот момент к ним подошел Яровой, поздоровался с Оськиным и спросил:
— Почему свидетель в наручниках?
— Это не свидетель, — почти выдавил из себя Оськин. — Это подозреваемый! Подозреваемый в убийстве.
— Уже доказано?
— Будет доказано!
Яровой смотрел на следователя, как врач на больного, которому уже давно поставил диагноз.
— Послушайте, Владимир Александрович, вы что, не понимаете, что этими наручниками нарушаете все, что только можно нарушить?
Он замолчал было, однако его правая щека дернулась, что не предвещало ничего хорошего, и важняк вдруг почти заорал свистящим шепотом:
— Да я вас к чертовой матери!.. — И обернувшись к полицейскому, уже негромко приказал: — Освободите свидетеля от наручников.
— Вы не имеете права, — уткнувшись в лицо Ярового безумным взглядом, выдавил из себя Оськин. — Я буду жаловаться на вас в Москву. Генеральному прокурору.
— Это ваше право.
Оськин задыхался от собственного бессилия, на него было больно смотреть. А Яровой уже обращался к Крымову, с которого поспешили снять стальные браслеты:
— Пройдемте в машину, там будет спокойнее. Расскажете, что и кого видели, подъезжая к дому Кленова.
Когда они наконец-то остались одни, Геннадий Михайлович произнес, хмуро усмехнувшись:
— А ведь он бы тебя запек, будь ты настоящим Седым. И запек бы на полную катушку строгого режима.
— Даже не сомневаюсь в этом, — также хмуро отозвался Крымов, — так что с меня бутылка.
— Бутылкой не отделаешься, но это в Москве. А сейчас давай-ка ближе к делу. Что у тебя?
— Надо брать Жомбу! Причем срочно.
— Жомбу? — удивлению Ярового, казалось, не будет предела. — Но есть же приказ Центра.
Однако Крымов его словно не слышал:
— Причем брать его надо через Дутого, сиречь Блинкова.
