Все, что он мне тогда сказал, я понимал внутренним ухом, но смысл еще не осознавал. Понял и осознал потом, когда уже сам стал учить детей и когда пришлось встать самому на защиту этого статуса – учить и воспитывать, а не оказывать услугу в нашем теперь реформированном или рафинированном, как угодно, на манер новомодных педагогических парадигм образовании.
– Главное, – продолжал мастер, – найти правильную ценность, понимаешь, поверить в нее, осознать, что ты имеешь право утверждать эту ценность в жизни. И, поверив в ее достоинство, добиваться своей цели до конца. Все! Надо отделять главное от второстепенного. Надо понять. И я хотел, чтобы и вы это поняли. Чтобы осознали: любовь, дружба, верность и преданность – это не приправа, которая подсыпается нами по настроению и вкусу. Понимаешь? И это не услуга. Я говорю про любовь, не только к женщине или детей к маме папе. Вообще ко всему! К волейболу тоже, к мячику, с которым ты играл ребенком. Даже к запаху спортивного зала. Все это любовь! Волейбол, думаешь, – это игра? Нет! Это твои руки, твое сердце, твоя сила, с помощью которой ты утверждаешь себя как человека в этом мире. Ценность заботы о другом человеке, заботы о культуре и своей стране – это самое великое, что у нас есть. Конечно, можно и дружбу, и преданность своему делу, и свои принципы пристроить к ценности теплого благополучия, к ценности «моя хата с краю». Можно! Но это делают те, кому это все недоступно в принципе. Кому это недоступно по существу своему, кто никогда не ощущал чувства собственного достоинства, а если и ощущал, то, в конце концов, трусливо все это предал, как Иуда Христа. И вроде все есть у некоторых, как у нашей новой директрисы, вон какая машина у нее, видел? Которая с порога вчера заявила, что мы теперь будем жить и развиваться в новой образовательной парадигме, современной. Мы теперь не учителя и преподаватели – мы теперь не учим, а предоставляем образовательную услугу. Слышал? Услугу. Вряд ли такое можно заявить, будучи счастливым человеком. Нет, так сказать можно только от внутренней пустоты. Это мне вчера наш новый директор сообщила. С лицом, знаешь, таким капризным и всем недовольным – самодовольным зато. – Сказав эти слова, он поморщился. – Вы, говорит, предоставляете образовательную услугу… – Балашов усмехнулся, произнеся эти слова. – А я ей сказал, что нет, дорогая моя, никаких услуг никому я не предоставлял и предоставлять не буду! – Нет, – продолжал Балашов, вдохнув глубоко и уже спокойно, как бы ставя точку в своем символе веры, обозначенном только что в моем присутствии, – любовь – это не антураж, верность, преданность и дружба – это не специи к жизни. Это не услуга! Это основание жизни! Фундамент! Камни, из которых все состоит у человека от первой до последней клетки. Вся жизнь стоит на этом. На этих смыслах. Абсолютно все! Вот, определись с этим. А когда определишься, тогда езжай куда хочешь. Везде ты будешь человеком – нужным и себе, и другим.
После этих слов он вдруг резко замолчал. Во всем виде его была видна усталость. Такое ощущение, будто все, что он сейчас сказал, он говорил самому себе. Словно исповедовал свою веру, свою жизненную позицию в момент важного выбора. Он как бы сам себе доказывал что-то, укреплял себя. Я тогда еще не знал, что теперь ему нет места в этом колледже. После стольких-то лет! Он увольнялся. Точнее, его уволили, освобождая место новым и модным, современным педагогам, оказывающим образовательные услуги. А учителя теперь не в моде. Они стали не нужны. И Балашов это понимал. И принял вызов.
После этой беседы я больше никогда с ним не говорил. Знаю, что он уволился. Я видел его в последний раз, когда направлялся по Старо-Невскому проспекту как раз за получением диплома, он шел по другой стороне: куда-то торопился. Увидел меня, кивнул и быстро стал удаляться в противоположную сторону, оставляя целый пласт своей жизни за спиной, оставляя все, чем жили его душа и сердце. Он уходил, а вместе с ним уходила эпоха великой советской школы. Эпоха уходила гордо, не оглядываясь. Уходила на казнь, к медленной жестокой смерти забвения и нищеты, ненужности этому миру. Сколько таких Балашовых, в один момент оказавшихся новому государству с новыми идеями и парадигмами просто ненужными. Сколько таких замучили в камерах хрущевских квартир: учителей, врачей, артистов, ветеранов всех войн. Забвение – самая страшная пытка. Забвение теми, ради которых ты отдал свою жизнь, – это ужасное явление, невыносимое.
