— Что? — не сразу поняла я. — А, нет, всё так.
— Да? Ну, как скажешь. — Димка пожал плечами и тут же сменил тему: принялся рассказывать мне веселые сплетни из жизни телецентра. Я кивала, делала вид, что слушаю и смеюсь, но при этом постоянно ловила себя на том, что кошусь на часы: время неумолимо приближалось к семи. Я должна была позвонить Даниле.
— Дим, — наконец устав есть себя, я решительно отодвинула чашку, — ты прости меня, но я отойду на минутку.
— Секретный звонок? Валяй, — Димка обнажил ровные зубы в улыбке. Я поднялась, обогнула стол, вышла из кафетерия. Покрутив головой, нашла рядом с лестницей подходящий тихий уголок и, покусав губы, набрала Добровольской.
— Марина Алексеевна, добрый вечер, — изобразив бодрый голос, затараторила в трубку. — Я звоню вам, чтобы предупредить: сегодня я не приеду. Вы, пожалуйста, передайте Даниле, что у меня дела, но я ему ещё наберу, и...
— Хорошо, что вы позвонили, Саша. — Её резкий голос ножом разрезал моё бормотание. — Я и сама хотела вам позвонить, но всё не получалось. В ближайшее время не приезжайте к Даниле — утром у него был приступ. Мы вызвали «Скорую», его забрали в больницу.
Стены, лица людей, потолок, нарядные вывески «Джонки» — всё задрожало, смешалось и завертелось перед моими глазами. Краски померкли. Даже шорохи вылетели за пределы моих ощущений, забрав разом все мысли и оставив лишь вопящее чутьё дикого зверя. И я наконец осознала то, что никак не могла понять: это не моя совесть плакала — это Данила почувствовал, что я готовлюсь его предать и что больше я к нему не приеду.
Выбросив руку вперёд, я оперлась о стену. Попыталась дышать — и не нашла воздуха.
— Вы, Саша, простите, но больше я разговаривать с вами не могу, у меня пересменок, — догнал меня голос Добровольской. — Мне нужно идти, до свидания.
— В какой он больнице? — я наконец смогла сделать вдох. Добровольская помолчала, потом неохотно ответила:
— В Боткинской. Но вас не пустят к нему.
Не дослушав, я бросила трубку.
Пальто, кошелек, паспорт, права. Ключи от машины. И три самых черных, три самых страшных часа в моей жизни — дорога туда, где лежал и мог умереть ребенок. Странно, но в те минуты я не думала ни о чём — я просто молилась: просила судьбу сделать так, чтобы мальчик, который понял меня, услышал меня хотя бы ещё один раз. Третье транспортное кольцо, трамвайные пути, стадион и подъезд к больнице. Охранник на входе пытался меня не пустить: «Приёмные часы закончены». Молоденькая медсестра с уставшим лицом постаралась меня образумить: «Пожалуйста, приходите завтра». Я плюхнулась на продавленный пластиковый стул в приемном покое и уставилась себе под ноги.
— Девушка, — кто-то потряс меня за плечо.
— Я никуда не уйду, — четко и раздельно повторила я.
Рука убралась, но тот же голос поинтересовался:
— Вы Саша?
Подняла голову: молодой врач. Кажется, практикант. Стоит, улыбается.
— Это вы рветесь к Кириллову? — Я медленно кивнула. — Тогда пойдемте, — он махнул рукой, приглашая меня следовать за ним.
— Куда? — Я поднялась. Стояла и покачивалась на трясущихся ногах.
— Как куда? — удивился врач. — К Даниле.
Мне бы в ноги этому парню упасть. Вместо этого я прошептала:
— Спасибо.
— Не меня благодарите, а медсестру: вон, сжалилась над вами.
Я обернулась и встретила усталый взгляд девушки.
— Спасибо, — повторила я.
Та нахмурилась:
— Пальто снимите, — и отвернулась.
Врач сунул мне в руки халат, толкнул дверь в коридор. Переход, лестница, пандус, лифт, ещё один коридор и наконец дверь, ведущая в палату Данилы. Я переступила порог, взгляд тут же вычленил мерно гудящий аппарат, тянущиеся от него провода, узкую койку и белое лицо на подушке. И пронзительный взгляд двух зеленых глаз, до которого сжался мой мир.
— Здравствуй, — с трудом разлепив губы, прошептал он.
А я заплакала.
Говорят, самое важное в жизни — это понять, что она даётся тебе всего только раз. Но в ту минуту я открыла другой закон: я поняла, зачем мне её дали. Никогда не объяснить, почему ты, не захотевшая рожать собственных детей, прикипела сердцем к чужому ребёнку. Это было, как удар — мои прозрение и пробуждение, оглушившие меня пониманием, что этот мальчик — мой, что так будет всегда, и что это никогда не пройдет и никуда не денется.
Оттерев слезы, шагнула к «зайцу», попыталась присесть рядом с ним на койку. Врач ловко придвинул мне стул, похлопал по плечу:
— У вас есть пять минут.
— Нет.
Он нахмурился, попытался что-то возразить. Я вытащила кошелек, выгребла из него всё, что там было, и сунула ему это в руки:
— Пожалуйста!
Парень в белом халате посмотрел на меня, задумчиво взглянул на Данилу.
— Ладно, — решительно произнёс он и спрятал купюры в карман. — Считайте, что вам повезло: сегодня моя смена. Так что пока сидите, только пациента мне не утомляйте. Впрочем, я к вам ещё загляну, — предупредил он и ушёл.
А я нашла руку Данилы. Пальцы у него были тоненькие, сухие, горячие. Я осторожно стиснула их и ещё раз мысленно повторила то, в чем поклялась ему на той страшной дороге: «Я тебя никому не отдам. Я всё для этого сделаю».
