«В зиму 49-го произошла крупная авария при строительстве 150-метровой трубы на объекте „Б“. К этому сооружению в буквальном смысле было приковано внимание всех. Люди задирали головы вверх, любовались тепляком, который временами уже прятался в облаках. И вот однажды мы с ужасом увидели, что тепляк угрожающе наклонился набок. Почти лег. Несколько человек из него упало и, конечно, разбилось насмерть. Только один повис на руке, зажатой металлоконструкциями. Подняли туда хирурга, и он, рискуя жизнью, отпилил несчастному руку, но зато спас жизнь…»
– У нас были очень тесные контакты с учеными, в частности, с Институтом атомной энергии, – продолжает свой рассказ Виталий Иванович Садовников. – И это позволяло поддерживать реактор в очень хорошем состоянии. И прежде всего – в безопасном! За всю историю жизни «Ивана» сколь-нибудь крупных и серьезных аварий на нем не случалось. И не только на этом реакторе, но и на всех аппаратах, что действовали на комбинате «Маяк». Более того, мы ни разу даже близко не подходили к «чернобыльскому варианту», хотя, повторяю, у нас реакторы были уран-графитовые и очень большой мощности. Я не буду останавливаться на подробном анализе аварии в Чернобыле, хотя у меня и есть на этот счет своя точка зрения, отмечу лишь одно: авария там была рукотворная! Замечу, что были специалисты, которые уезжали от нас на ЧАЭС, и мы расставались с ними легко, потому что по каким-то параметрам они нас не устраивали… А там люди от нас считались лучшими кадрами! Кстати, именно из «Маяка» выросли очень многие руководители отрасли – как известно, здесь работал и легендарный нам министр Ефим Павлович Славский, на наших реакторах начинали те, кто потом уезжали в Томск и Красноярск. И это естественно, потому что Челябинск-40 был первенцем, и на нем «отшлифовывались» все грани атомной промышленности страны. Да, к сожалению, это доставалось очень дорогой ценой и стоило жизни тысячам людей, но первопроходцы всегда платили самую высокую цену…
Строка истории (из воспоминаний Н. Корнеева):
