Внутри тоже света не было, ещё темнее даже, мрак вовсе непроглядный вокруг обступил, её запутывая. Олёна шикнула на темноту, как на шаловливую кошку: ежели показать сразу, кто хозяин, то и напрасный страх воли не возьмет. Темнота действительно поджалась, в окошки лунный свет проглядывать стал несмело. Олёна огляделась, едва себя сдерживая от охов и ахов — она словно бы тут уже была! Непонятное явление растворяться не стремилось, от Олёниных вздохов не таяло, зато задуматься заставило. И задумалась она о том, что действительно сюда зачем-то шла.
Присела Олёна у порога, тут особо уютно казалось, теплее будто, хотя темень стала еще непрогляднее. Переметнула косу на грудь, да и шмякнула ей, попала по не-разбери-поймешь-чему! Обратно косу подтянула аккуратненько, вместо волос руку туда закинула, медленно, как ловушку под воду или невод, когда тянуть уже нужно. Рука от волнения Олёну подвела, задрожала, притворилась онемевшей и замерзшей, отчего Олёна потянулась ещё отчаяннее, а потом взяла и дотянулась.
Прямо перед ней в темноте засветились два ярких глаза.
Первым чувством был страх, необъяснимый и подавляющий, такой, который хватает за самую душу и не отпускает еще долго, напоминая о себе в снах. Потом ему на смену явилось смятение — душа Олёны взволновалась, а на неё упало осознание, что она действительно тут была, да все, голова садовая, забыла! А ещё потом этот обладатель глаз чудесных её имя правильно выговорил:
— Олёна? Пришла? Всё-таки пришла, золотая девушка?..
Слёзы на глаза навернулись, под веками вскипели и по щекам побежали быстро-быстро, неостановимо, всё расплылось, зато прояснилось на другую секунду до полной яркости. Сидел перед ней её родной сид, в одеяло так и завернутый, бледный, как мотылек ночной, и такой же, кажется, беззащитный — руку протяни неловко, тут и поломаешь. Олёна рванулась было навстречу к нему, в объятия, да так и замерла, не решаясь, вспоминая с каждым моментом все больше.
— Чего ж ты плачешь? Я ведь не умер, — растянул бледные губы в улыбке, одна бровь другой выше вспорхнула. — Или оттого и плачешь?
Вроде насмехается, а в глазах тревога! И лазурный их, летний цвет, темным осенним сменяется, зябким.
— Нет! Так нет ведь! Сидушко! Балбесина! Гранн! Я ведь про тебя чуть совсем не забыла! — тут ужас в ней восстал невероятно, а потому обнять Гранна показалось самым простым исходом. — Так страшно теперь, так страшно!
Всхлипнула длинно, некрасиво, посильнее ему в плечо уткнулась и прямо в одеяло заплакала. Щека и шея у сида были холодные, хотя вроде в одеяле сидел, но потом отогреваться начали, наверное, от движения: он беспрерывно Олёну по спине похлопывал и что-то утешительное приговаривал.
— Ну-ну-ну, девушка-Олёнушка, что ты, что ты, уйми своё сердце храброе, тихо-тихо, пришла, нашла, темноты не побоялась вокруг и в чужом мире, не бросилась стремглав с болота моего бесприютного, отыскала, отыскала, не плачь, теперь точно не от чего плакать.
— Обещаешь? — прогнусавила, не отрываясь от спасительного одеяла. — Чт-то теперь точно не от чего? Точно-точно? Уверен?
— Разумеется, Олёнушка, конечно, а вот утро настанет, там и вовсе расстройству никакому не место, я про другое, конечно, утро, следующее, завтрашнее, радостное, — по волосам погладил, отчего она голову подняла.
— А почему именно завтрашнее радостное? — вытерла слезы всей рукой, поскорее стараясь от них избавиться. — Я ещё что-то не знаю про испытания ваши волшебнические?
Поначалу сид не ответил, заулыбался загадочно, потом шире и проще, теперь ликующе и без всякой загадки, по щекам её погладил своими длинными пальцами, теплыми и шелковистыми будто, совсем не такими, как у самой Олёны.
— Про испытания, думаю, чудо-девушка, ты теперь поболее моего знаешь, а утро завтрашнее именно другим оттого будет, что мы его вместе встретим, по всем законам нашего сидовского неблагого края, женатые, — пригладил выбившиеся из косы пряди. — А пока отдохнуть нам с тобой обоим надо. Ты три дня шла, я три дня ждал, неизвестностью мучаясь, а сейчас ни о чем волноваться не надо, только отдыхать, Олёнушка, только дух перевести!
— Это ты верно подметил, — вздохнула, и тут живот заурчал не к месту совсем. — Ох-хо-хо, поесть бы неплохо было, сидушко, да и тебе, я думаю, вряд ли ты особенно плотно тут обедать умудрялся.
Подтверждая её слова, голодно заорчал и сидов организм, необычайно Гранна этим смущая. Взрослый сид глаза опустил, как дитёнок нашкодничавший, уши его порозовели сильнее, а одеяло запахнул плотнее — чтобы звук заглушить.
— Вот и нашел, чего стесняться, — настала очередь Олёны его по голове трепать, по скользким пёрышкам, — тут не стесняться, тут есть надо!
На том и порешили, к лавкам при печке переползли, не быстро и не медленно, а так, чтобы совсем до последней усталости не дойти. Подкрепились, потом Олёна суп сготовила, а пока тот до предела вкуса на плите доходил и настаивался, до источника теплого спутешествовали, искупались, сначала Олёна, потом Гранн, посидели на ступеньках, уходящих вглубь, побрызгались, чисто дети, когда уже ноги отпаривали.
