Совсем не заметила Олёна, как солнце по небосклону выкатилось и на приветливое теперь болото лучами светлыми упало. Как огромный рыжий зверь, теплый и ласковый, по горизонту повалялось да и встало. Гранна рядом высветило не просто в очертаниях, а в лице и подробностях, кроме лазурных летних глаз.
Сидели они на деревянной к источнику приступочке, каждый ногами в воде побалтывал, на другого смотрел и что-то нужное сказать не решался. Наконец Гранн засмеялся, головой потряс туда-сюда, а когда поднял и прямо на Олёну уставился серьёзно, тут же она поняла: что-то будет.
— Чудо-девушка, Олёна, признаюсь тебе, как и полагается всякое хорошее дело начинать, с рассветом, что от тебя, прелестная, давно без ума, — поправил перья-волосы, а рука подрагивала, Олёна видела. — Люблю я тебя, чудо-девушка, сама собой в моей жизни явившаяся, как чудо и как подарок.
— Правда? — глупый вопрос сам изо рта выпрыгнул, так что Олёна обеими руками губы прикрыла.
Гранн вместо обиды засмеялся опять, ногами в воде опять активно поболтал, за прядку нарочно дернул.
— Правда-правда, сиды не врут, а уж мне это и вовсе незачем, так что, повторю, честное сидское, люблю! — сказал и опять ушами заалел.
— Так ведь и я тебя, — а вот Олёна полыхала ото лба до шеи или так чувства ей говорили, — и я тебя, сидушко, Гранн, спаситель мой, люблю пуще жизни!
Растяпа волшебнический качнулся на ступеньке, чуть равновесие не теряя, несмотря на то, что сговорились они, вроде бы, заранее, без сюрпризов обходясь. Олёна бы и хмыкнула, может, кабы сама от смущения едва чувств не лишалась.
— Что пуще жизни, это я понял, на болото явилась трижды, со мной вместе пропадать согласная, — а глаза его сияли ярче летнего неба. — Как ни отговаривал, как ни спроваживал… Только от большого чувства остаться и можно!
Олёне стало как-то вовсе стыдно, она Гранина локтем в бок подпихнула:
— Кабы ты сам своим обаянием меня в трясины не заманивал, так может и подумала бы! — но рдеющие уши наверняка ее выдавали.
— Вот и порешили, — Гранн приосанился, выпрямился, тростиночка, весь воздушный и звонкий, как скрипичная струна. — Значит, ты мне женой быть согласная?
— А ты мне мужем? — Олёна тоже приосанилась, стараясь рядом тоже покраше смотреться, не как обычно.
Сид замялся, залюбовался будто на что-то за Олёниной головой, она обернулась, а Гранн засмеялся.
— Не веришь? И до сих пор не веришь? Эх ты, девушка-золото, золотая девушка, пришла, спасла, полюбила и любовь в моем сердце разожгла, а сама не верит, а сама оборачивается, будто за спиной что-то прекраснее увидеть можно!
Гранн пододвинулся ближе, в глаза заглянул, прошептал почти в губы:
— Или кого-то, да вот только никого прекраснее для меня во всем свете не сыщешь, вашем, Верхнем, или нашем, теперь общем, Нижним!
Олёна вздохнула прерывисто, едва себя на месте удержала, да так навстречу Гранну и покачнулась, сама поцеловала, глаза зажмурив.
И перед глазами, под веками, вспыхнули звёзды лазурные, так живо и ярко, будто не на земле Олёна сидела, к Гранну подавшись, а в небе парила, далеко вверху, так далеко, что и границ никаких в любую сторону не увидать!
— Олёнушка! — выдохнул птиц прямо в шею, жарко, отчего вовсе невыносимо сделалось на месте сидеть. — Будешь мне женой?
— Гранн! — сама его обняла порывисто, чтобы чуял, как сердце бьётся. — Будешь мне мужем?!
Потом их губы снова повстречались, будто ответ без слов передавая, а потом, когда не по-осеннему жаркое солнце их пригрело, бросили целоваться и сбежали под крышу, в уютный дом, в гнёздышко, где хозяйничать теперь могли оба, каждый в свое удовольствие.
Кувыркнулась Олёна туда с Гранном и ни разу за все время не пожалела. Гибкий, тонкий и сильный сид окружил ее будто всю сразу, улыбками заманивал, поцелуями задабривал, бровями своими летящими умилял, а любовью сердце растопил окончательно. Отдалась Олёна в его руки без опаски, да так и не ощутила ни тяжести, ни грусти, ни боли, будто все, что возможно было, вымыли-выскребли из души ее три испытания. Под руками скользили перья-волосы, по спине собственная косица извивалась, и не было в мире ничего глаз напротив летних жарче.
Лежалось потом Олёне в гнездышке тоже совсем как дома, лучше даже. Темнота, по углам было появившаяся, расползалась от одного взгляда — и неизвестно, почему, взгляду ли послушная хозяйскому или Олёну в Нижнем мире окончательно принявшая.
— А теперь все как будет, м-м? Сидушко? Гранн мой любезный? — спросила лениво как-то, утомлённо, да по-хорошему.
— А теперь, Олёнушка, чудо-девушка, чудо-женщина, будет, как мы захотим в ровности и точности, — погладил по голове, развернулся ближе, будто заговор творить собрался. — На болотце нашем порядки наводить, оно у нас приличное почти, безопасное. За людьми и неблагими приглядывать. Семьёй заниматься, самими нами. Одним словом, Олёнушка…
Придвинулся ещё ближе сид, обнял мягко, поцеловал в щеку каждую, в бровь, да к губам спустился и припечатал словно, одеялом с головой накрывая, глазами лазурными невыносимо влюбленно светя:
— Одним словом, Олёнушка, теперь мы с тобой будем жить!
