А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Таков этот мастерски описанный портрет, вдумываясь в ко­торый чувствуешь, какая глубокая правда лежит в его основе. Беликов — это сама жизнь, та житейская тина, болото, с кото­рым приходится иметь дело на каждом шагу, которое все затя­гивает, все грязнит и душит в своей вонючей грязи. Бели­ков — это общественная сила, страшная своей неуязвимостью, потому что она нечувствительна, недоступна человеческим ин­тересам, страстям и желаниям. Закованный в броню циркуля­ров, все воспрещающих и все «упорядочивающих», Беликов попирает на законном основании самые естественные требова­ния сердца, самые простые проявления человеческих отноше­ний. И что ужаснее всего, он действует, как ядовитый мик­роб, — не насилием, не грубыми, жестокими приемами, самая жестокость которых могла бы возмутить людей, а незаметно, медленно, постепенно растлевая все окружающее, доводя до отупения и безвольного согласия всех на самые дикие и по су­ществу бесчеловечные меры. Этот прием его — «как бы чего не вышло» — исходит как будто из чувства заботливости, жела­ния добра, стремления оградить от возможных зол и бедствий. Он подкупает, с одной стороны, не привыкшую к критике сре­ду, с другой — запугивает, и в конце концов все покоряет.

Кроме того, он — сила еще и потому, что он — единствен­ное лицо, которое твердо знает, чего хочет. А знание это ему дается легко: он ничего не хочет, ничего не желает, ни к чему не стремится. Его идеал — отрицание жизни. Он сила потому, что он идеальнейший нигилист. Понятно, в борьбе против него его товарищи, учителя, «народ все мыслящий, глубоко поря­дочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине», должны па­совать. Их желания, мысли, стремления, все это — живые, из­менчивые движения души, колеблемые, яко тростник. А против стоит одно неизменное отрицание, неуязвимый футляр, внутри пустой, гордый этой пустотой и победоносный в сознании своей правоты, не встречающий единственного протеста — простой, житейской силы, которая, не мудрствуя лукаво, взяла бы его за шиворот и вышвырнула бы за окно.

Так поступает с ним свежий человек, и этот прием оказыва­ется самым действительным. Беликов вздумал несколько при­поднять футляр, заняться делом, которое разрешается даже циркулярами: он задумал жениться. Как и следовало ожидать, такое жизненное дело, в котором циркуляры и запрещения — плохая помощь, оканчивается для Беликова трагикомически. Как-то в период ухаживания, он встречает свой «предмет» ка­тающимся на велосипеде в сопровождении брата, тоже учите­ля. Велосипед не воспрещен циркуляром, но и прямого разре­шения на него тоже не имеется. И вот человек в футляре отправляется к брату «предмета» с предостережением — «как бы чего не вышло», но встречает неожиданный отпор. Опе­шивший Беликов начинает благоразумно ссылаться на то, что вообще... Нет! Здесь автор так неподражаемо живописует свое­го героя, что никакая передача не может дать хоть тени поня­тия о характере человека в футляре.

«—Что же, собственно, вам угодно? — спрашивает его Кова­ленко, брат "предмета".

Мне угодно только одно: предостеречь вас, — отвечает Беликов. — Вы — человек молодой, у вас впереди будущее, надо вести себя очень, очень осторожно, вы же так манкируе­те, ох, как вы манкируете! Вы ходите в вышитой сорочке, по­стоянно на улице с какими-то книгами, а теперь вот еще вело­сипед. О том, что вы и ваша сестрица катаетесь на велосипеде, узнает директор, дойдет до попечителя. Что же хорошего?

Что я и сестра катаемся на велосипеде, никому до этого дела нет! — сказал Коваленко и побагровел. — А кто будет вмешиваться в мои домашние и семейные дела, того я пошлю к чертям собачьим.

Беликов побледнел и встал.

Если вы говорите со мной таким тоном, то я не могу про­должать, — сказал он. И прошу вас никогда так не выражать­ся в моем присутствии о начальниках. Вы должны с уважением относиться к властям.

А разве я говорил что дурное про властей? — спросил Ко­валенко, глядя на него со злобой. — Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я человек честный и с таким господином, как вы, не желаю разговаривать. Я не люблю фискалов.

Беликов нервно засуетился и стал одеваться быстро, с выра­жением ужаса на лице. Ведь это первый раз в жизни он слы­шал такие грубости.

Можете говорить, что вам угодно, — сказал он, выходя на верхнюю площадку лестницы. — Я должен только предуп­редить вас: быть может, нас слышал кто-нибудь, и чтобы не перетолковали нашего разговора и чего-нибудь не вышло, я должен буду доложить господину директору содержание наше­го разговора, в главных чертах. Я обязан это сделать.

Доложить? Ступай, докладывай!

Коваленко схватил его сзади за воротник и пихнул, тот по­катился вниз по лестнице, гремя своими калошами».