А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Время шло. Г-н Чехов продолжал предъявлять изумительную изобретательность по части смехотворных эффектов (трудно даже вспомнить без улыбки, например, «Винт» или «Драму»), но с течением времени рядом с ними становились и отнюдь не комические сюжеты. Смех г-на Чехова, несмотря на яркость от­дельных проявлений, в общем мало-помалу затихал. Читатель знает, что он наконец и совсем затих: прежний, веселый, смеш­ливый и смешащий Чехов исчез, за последнее время из-под его пера выходят картины одна другой мрачнее. И не по существу своему только они мрачны — прежний Чехов сумел бы и их пе­редать смешно и весело, быть может, даже затруднился бы пове­дать их иначе, — а по настроению автора. Перемена состоит не только в этом, и не вдруг она совершилась. Началось с того, что на удочку г-на Чехова стала попадаться не одна пошлость, и пер­вое время он не знал, как отнестись к этому новому, непривыч­ному материалу: смеяться не позывало, а сочувствовать, сожа­леть, восторгаться, скорбеть, грустить, негодовать. для всего этого еще не пришло время г-ну Чехову, еще не звенели соответ­ственные струны в его душе, да и в окружающей серой атмосфе­ре не веяло ветра, который заставлял бы эти струны звенеть. И, продолжая вытаскивать из безграничного житейского моря что попадется, г-н Чехов безучастно, «объективно» описывал свою добычу, не различая ее по степени важности с какой бы то ни было точки зрения. У него не было такой общей, руководящей, расценивающей явления жизни точки зрения, и в числе стран­ностей того странного времени, к которому относится этот мо­мент развития г-на Чехова, была и такая, что это отсутствие ру­ководящей точки зрения ставились ему в заслугу. Празднобол- тающие литературные гамены, вытягивающие из себя слова, слова, слова без всякого смысла и связи, и доселе стоят в этой позиции, хотя сам г-н Чехов уже давно совсем не тот. Под каким соусом ныне подается это оправдание или даже возвеличение безразличного отношения к темным и светлым явлениям жиз­ни — это даже не интересно. А в свое время дело поставлено так: «Для нового поколения осталась только действительность, в ко­торой ему суждено жить, и которую оно потому и признало. Оно приняло свою судьбу спокойно и безропотно, оно прониклось со­знанием, что все в жизни вытекает из одного и того же источни­ка — природы, все являет собою одну и ту же тайну бытия и возвращается к пантеистическому миросозерцанию»⁴.

Это, конечно, очень спокойно. Но талант редко уживается со спокойствием, в большинстве случаев он есть нечто беспо­койное, требовательное. А г-н Чехов настоящий, большой та­лант, и неудивительно поэтому, что он не остался при безраз­личном отношении к свету и мраку, хотя они и «являют собою одну и ту же тайну бытия» и «вытекают из одного и того же источника — природы». «Идеалы отцов и дедов над нами бес­сильны»⁵,— говорили теоретики «пантеистического» миросо­зерцания. Пусть так — наживайте свои, новые. Нажил ли их г-н Чехов, я не знаю, но он затосковал, понял, что «пантеизм», которому он послужил «без борьбы, без думы роковой»⁶, есть, собственно говоря, атеизм, и затосковал, или по крайней мере превосходно изобразил эту тоску. Всякий раз, как мне прихо­дится писать или думать о г-не Чехове, я вспоминаю слова, вложенные им в уста Николая Степановича в «Скучной исто­рии»: «Сколько бы я ни думал и куда бы ни разбрасывал мои мысли, для меня ясно, что в моих желаниях нет чего-то глав­ного, очень важного. Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, театре, литературе, учениках, и во всех картинах, которые рисует мое воображение, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей или богом живого человека. А коли нет этого, то, значит, нет и ничего.»

Когда мне пришлось в первый раз цитировать эти проник­нутые грустью строки, я выразил пожелание, чтобы г-н Чехов, если уж для него бессильны идеалы отцов и дедов, а своей соб­ственной «общей идеи или бога живого человека» он вырабо­тать не может, стал певцом тоски по этом боге. Мое пожела­ние исполнилось, по крайней мере в том смысле, что действительность, когда-то настраивавшая г-на Чехова на благо­душно-веселый лад, а потом ставшая предметом безразличного воспроизведения в бесчисленных зеркальных осколках, вызыва­ет в нем ныне несравненно более сложные и несравненно более определенные чувства.

Чрезвычайно любопытны две художественные экскурсии г-на Чехова в область психиатрии: «Палата № 6» (1892) и «Черный монах» (1894), хотя собственно психиатрия тут, с по­зволения сказать, с боку припека или, пожалуй, рамка, в кото­рую автор вставил нечто, не имеющее никакого отношения к психиатрии. В «Палате № 6» мы имеем превосходное описа­ние больничных порядков, в «Черном монахе» — картинное изображение галлюцинации героя рассказа, но и эти больнич­ные порядки, и эта галлюцинация представляют собою не бо­лее как обстановку, которая могла бы быть и иною, и дело, оче­видно, не в них.