А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Это не пескарь, а бобырик, — покойно отвечал Вася, про­должая жевать. Он вынул изо рта рыбий хвостик, ласково по­глядел на него и опять сунул в рот. Пока он жевал и хрустел зубами, Егорушке казалось, что он видит перед собой не чело­века. Пухлый подбородок Васи, его тусклые глаза, необыкно­венно острое зрение, рыбий хвостик во рту и ласковость, с ка­кою он жевал пескаря, делали его похожим на животное» ^п. Таков и старый чабан («Счастье») со своими «овечьими дума­ми» о счастье в виде кладов, зарытых в земле. На вопрос парня Саньки, что он будет делать с кладом, если найдет его, старик не сумел ответить.

«— Я-то? — усмехнулся старик. — Гм... только бы найти, я-то. показал бы я всем кузькину мать. Гм. Знаю, что де­лать.

За всю жизнь этот вопрос представлялся ему в это утро, вероятно, впервые, а судя по выражению лица, легкомыслен­ному и безразличному, не казался ему важным и достойным размышления». Старик стоит и думает свои бессмысленные думы. Но ведь и «овцы также думали» ¹². «Их мысли, длитель­ные и тягучие, вызываемые представлениями только о широ­кой степи и небе, о днях и ночах, вероятно, поражали и угне­тали их до бесчувствия».

Такова, дальше, горничная Поля в «Рассказе неизвестного человека». У этой упитанной, избалованной, «цельной, вполне законченной натуры не было ни Бога, ни совести, ни законов», и если бы понадобилось «убить, поджечь или украсть», то нельзя было бы «лучшего сообщника». Или в том же расска­зе — Кукушкин, «человек с манерами ящерицы». Такова кня­гиня («Княгиня»), порхающая «птичка», в которой даже суро­вые, жаркие слова доктора не могли пробудить ничего человеческого; или этот Рашевич («В усадьбе») — «жаба», каждое слово которого «дышит злобой и комедиантством»¹³; или Ариадна («Ариадна») — натура чувственная, прожорли­вая, лукавая. «Она хитрила постоянно, каждую минуту, по-ви­димому без всякой надобности, а как бы по инстинкту, по тем же убеждениям, по каким воробей чирикает, или таракан ше­велит усами». Это «самка», главною целью которой было нра­виться самцу и уметь «победить» этого самца.

А вот в рассказе «Супруга» на семейной фотографии доктора целая звериная группа: «Тесть, теща, его жена Ольга Дмитриев­на. Тесть — бритый, пухлый, водяночный тайный советник, хитрый и жадный до денег; теща — полная дама с мелкими и хищными чертами, как у хорька, безумно любящая свою дочь и во всем помогающая ей; если бы дочь душила человека, то мать не сказала бы ей ни слова и только заслонила бы ее своим подо­лом. У Ольги Дмитриевны тоже мелкие и хищные черты лица, но более выразительные и смелые, чем у матери, это уже не хо­рек, а зверь покрупнее!»

Припомните затем героя рассказа «Крыжовник», который вот-вот «хрюкнет в одеяло», Наташу в «Трех сестрах» — это «шершавое животное» ¹⁴, или Аксинью «В овраге» с ее наив­ными, немигающими глазами, с маленькою головкой на длин­ной шее и стройною фигурой, глядевшей, «как весной из моло­дой ржи глядит на прохожего гадюка, вытянувшись и подняв голову».

Все это, очевидно, явления одного и того же порядка. И этот старый чабан, и Вася, и Поля, Рашевич, Аксинья и все они — люди-звери, люди-животные, с их чисто животною, и потому, с точки зрения г-на Чехова, бессмысленной психологией, ничем не отличаются, например, от этих овец, которые «тоже дума­ют», от этих грачей, которые летают, неизвестно зачем¹⁵, но повинуясь инстинкту, — даже больше, ничем не отличаются от этих «свирепых и безобразных» волн «жестокого, бессмыслен­ного» моря, из которых «всякая старается подняться выше всех и давит, и гонит другую»; они готовы пожрать всех лю­дей, «не разбирая святых и грешных» («Гусев»). Обратите вни­мание на эти эпитеты — жаба, хорек, ящерица, птичка, овечьи мысли, гадюка, которыми г-н Чехов любит характеризовать подобных персонажей. Если проследить по рассказам их психо­логию, то в ней не окажется ничего чисто человеческого, ра­зумного. Это совершенно цельные, звериные фигуры, иногда более ловкие, умные и жестокие, чем те зверьки, которых они напоминают. Они воруют, убивают, лукавят, дышат ненавис­тью и злобой, они способны на все, и в их душе, ограниченной инстинктами, не возникает даже вопроса, зачем они так дела­ют и вообще зачем они живут, как подобный вопрос не может возникнуть, например, у собаки. Они стоят ниже этой грани­цы, которая, с точки зрения г-на Чехова, отделяет человечес­кое, осмысленное, разумное от животного, бесцельного, бес­смысленного.