А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Обстоятельства 80-х годов оказались сильнее влияния этой интеллигенции. Начался разброд общественной мысли, яркие идеалы задернулись мутной пеленой безвременья и безверья. Жизнь словно остановилась в своем течении, запросы просвеще­ния не получали исхода, запросам художественной мысли недо­ставало простора и света. Голоса интеллигентов предыдущего де­сятилетия естественно и неестественно замолкали, в литературе водворялась анархия в смысле руководящих политических и об­щественных принципов. Голосами в обществе и литературе зав­ладели новые люди, отрекшиеся от литературных традиций от­цов и дедов и водворившие в литературе торжество новых веяний в сфере понимания искусства, его общественной роли, содержания и формы.

К концу 80-х годов, когда разрыв литературы с жизнью сде­лался фактом, на литературном поприще появился А. П. Че­хов.

II

Как мы уже заметили выше, произведения Чехова вызвали обширную критическую литературу. Эта литература поражает больше количеством, чем глубиной, обстоятельностью и разно­образием суждений. Почти все критики сходятся на призна­нии Чехова великим, даже европейским писателем, придают ему высокое идейное и художественное значение как худож­нику серых, беспросветных сторон русской действительности, слагающихся в общую картину такой томительной скуки и бе­зысходной пошлости, обывательского переползания изо дня в день, которое совершенно поглощает личность и делает бес­плодными ее попытки вырваться из заколдованного круга.

В частности же, для характеристики Чехова интересны два- три мнения, касающиеся вопроса по существу и сделавшиеся исходными пунктами для большинства журнальных статей, принадлежащих авторам, которые пуще всего боятся упрека в отсталости и в непонимании новейших литературных течений.

По меткости и сжатости определения основных свойств че­ховского таланта первое место занимает, по нашему мнению, статья Н. К. Михайловского по поводу сборника рассказов Че­хова под заглавием «Хмурые люди»². Писатель, художествен­ная прозорливость которого может не признаваться только теми, кто не читал его блестящих статей, отметил в Чехове его несомненную талантливость, берущую свои соки из того лите­ратурного поколения, для которого власть действительности была выше всего. Действительность не вообще, в мировом или философском смысле, но ее сегодняшний день, ее конкретная сущность, потому что даже ближайшее прошлое этой действи­тельности уже не удостаивалось признания со стороны людей этого поколения, заявлявших, что идеалы отцов и дедов были над ними бессильны. Но, вместе с тем, критик указывал в этой статье, что, исключая «Скучную историю», прочие рассказы этого сборника отличаются случайностью в выборе тем и отсут­ствием жизни и теплоты в содержании. Г-н Михайловский по­ставил бы, по его словам, в заглавии сборника не «хмурых лю­дей», но «холодную кровь»: это символизировало бы, что Чехов с холодною кровью пописывает, а читатель с холодною кровью почитывает его. Жизненность «Скучной истории», в противо­положность прочим рассказам, г-н Михайловский объясняет тем, что в него вложена «авторская боль». Г-н Чехов талант­лив, а талант должен время от времени с ужасом ощущать тос­ку и тусклость действительности, должен ущемляться тоской по тому, «что называется общей идеей или богом живого чело­века». И критик высказывает пожелания, что если Чехов не может выработать своей собственной общей идеи, то пусть он останется хотя поэтом тоски по общей идее, поэтом мучитель- нош сознания ее необходимости.

«Палата №6» и такие рассказы, как «Черный монах», «О любви», показали г-ну Михайловскому, что поэзия тоски во­зобладала в Чехове, произведения которого начинают возбуж­дать другое чувство, далекое от прежнего добродушно-веселого смеха, чувство вдумчивой грусти или досады на нескладицу жизни, в которой нет «ни нравственности, ни логики».

Гораздо решительнее становится на сторону Чехова г-н Ска- бичевский³. Он сосредоточивает внимание преимущественно на художественной стороне произведений г-на Чехова и прихо­дит к выводу, что это — писатель замечательный по глубине и художественности таланта. Он горячо защищает г-на Чехова от упрека в том, будто г-н Чехов увлекался подчас «лазурью не­бес» или «соловьиными трелями», а главное, будто у него нет идеалов. Такое обвинение по отношению к писателю представ­ляется г-ну Скабичевскому отрицанием «святая святых» чело­века, всего его внутреннего содержания, — отрицанию самого человека.

Г-ну Скабичевскому кажется невозможным даже сомневать­ся в отсутствии идеалов у г-на Чехова. «У г-на Чехова, — гово­рит он, — найдете вы свои фальшивые страницы, каковы, на­пример, концы его произведений "Дуэль" и "Жена", но эти концы страдают вовсе не художественным индифферентизмом и эпикурейством и не отсутствием идеалов, а, напротив того, тем крайним идеализмом, который полагает, что вера и любовь в буквальном смысле двигают горами, и что самому отпетому негодяю ничего не стоит под их влиянием обратиться в рыцаря без страха и упрека».