А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Нам необходимо увидеть и распознать все, что есть в жизни человеческой глупого, скверного, нравственно уродливого, к чему мы пригляделись и привыкли, а потому и не распознаем во всем его безобразии. Мы часто не распознаем его и по дру­гой причине: в действительности оно зачастую не разобщено от других сторон, его скрашивающих, оно часто разбавлено, уравновешено, — и мы не чувствуем его давления. Так вот ху­дожник и создает — искусственно — те условия, при которых все это глупое, уродливое, скверное, душевно мелкое и т. д. обнаруживается отчетливо, ярко, полно. Ученые для произве­дения опыта имеют инструменты, аппараты, приборы, кото­рые для постороннего зрителя заслоняют истинную лаборато­рию опыта — творческую мысль ученого. Художник никаких инструментов и приборов для художественного опыта не име­ет, — и для постороннего зрителя творческая мысль его, ис­тинная лаборатория опыта, ничем не заслонена; мы ее ясно видим вместе со смехом, негодованием, слезами, скорбью ху­дожника. Эти душевные движения (эмоции) играют в искусст­ве роль превосходных «реактивов», силою которых проявля­ются в художественных созданиях всевозможные отрицатель­ные свойства действительности, которые вне «опыта», в самой жизни, на нас не действуют совсем или недостаточно сильно действуют.

Гениальным представителем этого «опытного» метода в ис­кусстве был у нас великий Гоголь, с его героями «Ревизора» и «Мертвых душ». Другим могучим художником того же — од­ностороннего — типа творчества был у нас Салтыков.

Уже эти имена указывают нам, что к рассматриваемому типу художественных образов должны относиться образы са­тирические, каковы общеизвестные фигуры героев Гоголя и Салтыкова. Но нетрудно убедиться в том, что, во-первых, да­леко не все сатирическое в искусстве принадлежит к этому типу, и, во-вторых, что, с другой стороны, к нему должно быть отнесено многое такое, что не подойдет под понятие художе­ственной сатиры в тесном смысле.

Так, например, герои «темного царства» у Островского, ко­торых по праву можно отнести к области художественной са­тиры, принадлежат, как мы видели выше, к нашей первой группе, а не ко второй. С другой стороны, к этой второй группе мы отнесем весьма многое у Достоевского, который, как извест­но, созидал свои яркие и сильные образы путем в высокой сте­пени одностороннего подбора черт. Излишне пояснять, что большинство этих образов Достоевского не принадлежит к об­ласти художественной сатиры. На каком именно подборе и каких черт они основаны, и какой душевный момент был главной пружиной творчества Достоевского, — это превосход­но разъяснено в известной статье Н. К. Михайловского («Жес­токий талант» *), принадлежащей к числу самых лучших про­изведений русской литературной критики. Наконец, сюда же, к этой второй группе, следует причислить образы Толстого в его тенденциозных рассказах («Смерть Ивана Ильича», «Крей- церова соната»), где, правда, есть явственный сатирический оттенок, заключенный, впрочем, не столько в самих образах, сколько в манере повествования.

После этих пояснений мы можем уже перейти к определе­нию художественного таланта А. П. Чехова. Образы, им со­зданные, несомненно, должны быть отнесены ко второй груп­пе: они построены на одностороннем подборе черт. Нам нужно теперь показать, в чем именно состоит эта односторонность и на каком душевном движении она обоснована.

Прежде всего укажу на следующее. Чехов никогда не дает нам всесторонней детальной разработки типов или характеров, которые он изображает. Он только намечает одну, две, три чер­ты и затем придает им известное освещение, большею частью при помощи необыкновенно тонкого и меткого психологичес­кого анализа. В результате получается сильный и своеобраз­ный художественный эффект, — такой, какого не найдем у других художников, кроме разве Мопассана, талант которого во многих отношениях очень близко подходит к таланту Че­хова.