А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Сумрачный мир, изображаемый Чеховым, освещается им ровным и ласковым светом. Он не сгущает краски, как сати­рик, ищущий материала для обличения, или юморист, ищу­щий, над чем бы посмеяться (последняя черта заметна только в самых ранних произведениях), идеал художественной про­стоты и реализма, кажется, вполне достигнут Чеховым. Худо­жественную манеру Чехова можно уподобить скорей всего приемам вдумчивого экспериментатора, который делает один за другим различные опыты в целях полнейшего выяснения занимающего его феномена, но является при этом не равно­душным и холодным регистратором жизни, а мыслителем, сердце которого болит и любит, и истекает кровью от сострада­ния. Просто поразительна мягкость и снисходительность, с которой Чехов относится к своим действующим лицам. Он по­чти не знает слов осуждения: «надо быть милосердным», эти слова Сони из «Дяди Вани», вполне являются его девизом. Чехов говорит про студента Васильева, героя «Припадка»: «Есть таланты писательские, сценические, художнические, у него же особый талант — человеческий. Он обладает тонким великолепным чутьем к боли вообще». Эта характеристика должна быть отнесена к самому Чехову, человеческий талант которого не меньше его художественного. Наша литература выставила ряд великих гуманистов, мы имеем Достоевского, Толстого, Гаршина, Гл. Успенского, и к их почетному лику до­стойно причтется имя Чехова. Некоторые задушевные страни­цы Чехова, как музыка, говорят прямо сердцу, и тогда он не­вольно напоминает сродного ему великого музыкального лирика, которому был посвящен один из его первых сборни­ков, — Чайковского¹⁰.

Итак, то, что первоначально производило впечатление ка­кого-то калейдоскопа, случайных фотографических снимков, пессимистического брюзжания, с течением времени выясни­лось во всей своей значительности, во всей огромности своего содержания. В этих мелких и крупных, веселых и грустных повествованиях слышится один и тот же тревожный, мучитель­ный вопрос, налегла одна тяжелая дума, сказалась великая об­щечеловеческая скорбь. И предмет этой общечеловеческой скорби так огромен, что заслоняет собой даже ее сумрачного певца. Отчего так велика сила обыденщины, сила пошлости? Отчего человека так легко одолевает мертвящая повседнев­ность, будни духа, так что ничтожные бугорки и неровности жизни заслоняют нам вольную даль идеала, и отяжелевшие крылья бессильно опускаются в ответ на призыв: горе имеем сердца? ¹¹

Отчего, по слову поэта,

К добру и злу постыдно равнодушны,

В начале поприща мы вянем без борьбы,

Перед опасностью позорно малодушны,

И перед властию презренные рабы?¹²

Отчего?

Насколько мы находим у Чехова — не ответ на этот безот­ветный вопрос, — а данные для такового ответа, причину па­дений и бессилия человеческой личности далеко не всегда можно искать в неодолимости тех внешних сил, с которыми приходится бороться, — быть разбитым и даже исковеркан­ным неодолимой силой после борьбы с ней прекрасно и достой­но героя, но увы! ее приходится видеть во внутренней слабости человеческой личности, в слабости или бессилии голоса добра в человеческой душе, как бы в ее прирожденной слепоте и ду­ховной поврежденности. На такие мысли наводит нас Чехов.