А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Для правильного понимания значения творчества Чехова весьма важно иметь еще в виду, что его образы имеют не толь­ко местное и национальное, но и общечеловеческое значение, они вовсе не связаны с условиями данного времени и среды, так что их нельзя целиком свести и, так сказать, погасить об­щественными условиями данного момента. Конечно, как и всякие истинно художественные образы, образы Чехова конк­ретны и потому отражают на себе особенности данной истори­ческой обстановки именно русской жизни конца 80-х годов. Однако, по нашему мнению, было бы грубой ошибкой ограни­чивать значение образов Чехова только русской жизнью, ви­деть в них лишь обличение этой последней. Ни Три сестры, ни Иванов, ни Лаевский, ни старый профессор, ни действующие лица «Рассказа неизвестного человека» или «Крыжовника», ни дядя Ваня с Соней не поставлены самим Чеховым в такую исключительную связь именно с русскими условиями, и если бы Англия, Германия или Швейцария имела своего Чехова, то, конечно, недостатка в материале для чеховского творчества не было бы и там. Косвенное подтверждение этому можно ви­деть в Мопассане, из новейших европейских писателей в наи­большей степени приближающемся к Чехову. Поэтому считать Чехова бытописателем русской жизни и только всего — это значит не понимать в нем самого важного, не понимать миро­вого значения его идей, его художественного мышления. Че­ховское настроение, психологически, может быть, и связанное с сумерками 80-х годов в России, философски имеет более об­щее значение. Чеховым ставится под вопрос и подвергается тяжелому сомнению, так сказать, доброкачественность сред­ней человеческой души, ее способность выпрямиться во весь свой потенциальный рост, раскрыть и обнаружить свою иде­альную природу, следовательно, ставится коренная и великая проблема метафизического и религиозного сознания — загадка о человеке. Настроение Чехова должно быть поэтому определе­но как мировая скорбь в полном смысле этого слова, и, наряду с Байроном и другими, Чехов является поэтом мировой скорби.

Это опять звучит парадоксально: Чехов и Байрон! Что обще­го между автором Ионыча, считающего рубли по возвращении с практики, и певцом Манфреда и Каина, бросающих гордые вызову к небу? И, однако, между ними есть сходство, основы­вающееся на общечеловеческом и, можно сказать, надыстори- ческом, мировом характере скорби и того и другого, однако не­маловажно и различие между ними. Байрон протестует против ограниченности человеческой личности, против могущества мирового зла во имя свободной и богоборческой человеческой личности, сознавшей свои силы и не хотящей признать над собой высшей власти, стремящейся перерасти себя от человека к сверхчеловеку. Подлинные герои у Байрона уже не люди, взятые при обычной реальной обстановке, а Каин и Манфред, или же духи — Люцифер в «Каине», ангелы в мистерии «Зем­ля и небо». Я чувствую в себе стремление к бесконечному, бес­конечен in potentia¹³, но не бесконечен in actu¹⁴, моя сила не знает над собой равной и вызывает на борьбу самого Бога, но однако я не только не всемогущ, но подчинен болезням, старо­сти и смерти, я стремлюсь к абсолютному, полному знанию, хочу обнять в мысли и землю, и небо, и преисподнюю, и я не знаю ни начала мира, ни его конца, ни прошлого, ни настоя­щего, ни будущего.

Таким образом, личность, сознающая себя формально абсо­лютной, с безмерными и ненасытными желаниями, наталки­вается на невозможность эту потенциальность своими силами перевести в актуальность, обжигается об это противоречие, ко­торое существует между беспредельными стремлениями чело­века и фактическими условиями его теперешнего существова­ния. Люцифер, показав Каину новые миры, отпускает его домой с таким саркастическим напутствием:

А я теперь хочу

Перенести в твой мир тебя, где должен Ты будешь род Адамов умножать, Есть, пить, терпеть, работать, трепетать, Смеяться, плакать, спать — и умереть.

Человекобог, хотя и с притязанием стать богом, оказывает­ся бессилен, чтобы уничтожить существующее в мире зло и осуществить свои порывы, и — надрывается. Состоянием тако­го героического надрыва и определяется душевный мир героев

Байрона — Манфреда, удалившегося от мира на высокие горы, Каина, который роковым образом приходит к братоубийству, Чайльд-Гарольда, навсегда бросающего свою родину. В миро­вом мятеже Байрона еще слышатся родившие его громы вели­кой французской революции, в нем отразился порыв вздымаю­щейся волны истории, пламенная тревога времени: человек вдруг освободился от оков политической тирании, но свободен ли он от иной, так сказать, мировой тирании, может ли он пе­рерасти в сверхчеловека, стать человекобогом? Байронизм представляет собою переходный момент, необходимый в исто­рическом созревании человеческого духа, но эта попытка под­няться сверх себя необходимо должна была привести к отчая­нию, разочарованию, надорвавшейся гордости, которую и воплощает собой любимое создание Байрона — Люцифер.