А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Течение кающегося дворянства, которое можно было бы по его внутреннему содержанию назвать также культурно-на­родническим, являлось в рассматриваемый нами период идео­логическим выражением настроений и взглядов той промежу­точной, средне-дворянской, чиновничьей и интеллигентской среды, которая не успела еще дифференцироваться и раство­риться в новых классах капиталистического общества.

IV

«Роман интеллигенции с народом» основывался, как мы ви­дели, на том предположении, что освобожденный от крепост­ной зависимости народ должен мыслить, желать и развиваться так же, как и освободившаяся от своей прежней сословной психологии дворянская или разночинская интеллигенция. Из этой утопической предпосылки вытекала для сознания этой интеллигенции историческая возможность и моральная необ­ходимость «идти в народ», слиться с ним, «опроститься».

«Мы идем слиться с народом, — говорит Серпороев[54], — мы бросаем себя в землю, как бросают зерно, чтобы зерно это взошло и уродило от сам-пять до сам-сто, как египетская пше­ница».

«Вот где теперь потечет моя жизнь, — рассуждает другой герой того же романа, Караманов.— Вести беседу с этой тет­кой, жить жизнью, сердцем и мыслью батрака, войти в бат­рацкие интересы, отрешиться от всего мира, который вне бат­рачества, убить в себе потребности, которые развивают в человеке образование, богатство, знание, из крупного земле­владельца, кандидата прав и литератора выродиться в поден­щика и узкими интересами поденщика заглушить в себе все высокие человеческие интересы, — одним словом, буквально влезть в шкуру народа, чтобы понять этот народ и слиться с ним, отдать барское, белое, изнеженное тело посконной рубахе и сермяге, облечь узкую дворянскую ногу в онучу и лапоть, чтобы на себе самом почувствовать всю прелесть онучи и силу лаптя» **.

С такими идеалистическими и альтруистическими намере­ниями пошла народолюбивая интеллигенция в деревню «рабо­тать и думать с народом». Но ее понятие о народе оказалось столь же наивным и фантастическим, как и представление о «прелестях онучи» и «силе лаптя». Народ действительный, реальный, а не водевильный народ старых сентиментальных романов оказался великим материалистом и эгоистом. На­род, — как это справедливо предполагал Михаил Михайло­вич, — действительно питал «ненасытную жажду» устроить жизнь по-новому; действительно хотел «вздохнуть полной гру­дью.». Но он жаждал устроить новую жизнь хозяйственного мужичка, жаждал материального благополучия мелкого бур­жуа, хотел вздохнуть полной грудью свободного собственника. Идеалистические порывы молодежи наталкивались на матери­алистическое желание: «Землицы бы»; ее альтруистическая проповедь не в силах была устранить эксплуатацию батрака его же односельчанином.

«Мы идем в народ, в курные избы, — мечтала народолюби- вая интеллигенция, — и будем там жить, будем там пахать и сеять — не современные идеи, а просто рожь, ячмень и пшени­цу, а после уже и идеи, если достаточно удобрим почву, унаво­зим ее» [55].

А между тем действительность с каждым днем все яснее до­казывала, что чем успешнее унаваживалась земля «под рожь, ячмень и пшеницу», тем менее поддавалась почва унаважива­нию под «современные идеи».

Объективный процесс развития деревни все резче и резче расходился с идеологической схемой народолюбивой интелли­генции.

Но на почве этого объективного, стихийного процесса, под­готовлявшего жестокое разочарование, возникали и субъек­тивные сознавательные факторы, противодействовавшие куль­турной деятельности молодежи. С одной стороны, над темным крестьянством тяготело мрачное привидение только что усоп­шего крепостного права со всеми его ужасами, а следовательно, и инстинктивное недоверие ко всякому «барину», ко всякому человеку не из деревни, как бы он ни наряжался в мужицкое платье; с другой стороны, на другой же день после падения старого порядка доминирующую роль в деревенской жизни начал играть новый человек — человек, не «ради идеи» носив­ший поддевку и сапоги бутылками, кость от кости той же де­ревни, близкий ей по психологии, а главное, сильный своей пронырливостью и превосходным знанием этой деревенской психологии. Человеком этим был — кулак. Кабатчик, лавоч­ник или другая подобная личность, вообще человек с капи­тальцем, а следовательно, и с весом, заправлял всем миром и мирским хозяйством, задавал тон не только в вопросах сель­ской политики, но и по части этики и поведения отдельных мирян. Его сторону тянули, в силу сродства интересов, все де­нежные и хозяйственные мужички, в его руках — все волост­ное правление, старшина — кум, писарь — друг-приятель и т. д.