А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Только после этого расхождения начали складываться и ре­льефно выступать оба указанные нами типичные настроения: жизнерадостное, оптимистическое, бодрое — разночинца и мрачное, пессимистическое, угнетенное — кающихся элемен­тов. Вокруг этих двух настроений группировались оба течения народолюбивой интеллигенции, определяясь нередко в гораздо большей мере указанными психологическими факторами, чем социальным происхождением и положением. Дело в том, что и разночинец, и кающийся дворянин не имели под собой той прочной классовой подпочвы, которая властно определяет и направляет развитие взглядов, вкусов, понятий данной обще­ственной группы; оба они происходили из отживающей, неспо­собной к самостоятельной общественной жизни среды. Разно­чинец, как это видно из самого названия, являлся продуктом разложения, отбросом разных социальных групп. Происходил ли он из разлагающегося как сословие крестьянства, или из недоразвившейся в России до самостоятельной роли мелкой буржуазии, или же из неустойчивых групп, как духовенство и мелкое чиновничество, — всегда в основе его психологии ле­жал разрыв с родной средой. Являясь по отношению к этой среде как бы «избыточным населением», колонистом, ищу­щим счастья вне родных условий, он отрицает и экономичес­кие условия ее жизни, и ее социальную роль, и ее типичную психологию. Конечно, в зависимости от силы этого отрицания и от степени проникновения его психологии элементами ме­щанства определяется и та среда, в которой он будет объекти- ровать свою новую идеологию, среда, к которой на службу он пойдет.

Нельзя не отметить, что теперь, когда капиталистические отношения и соответствующая им степень дифференциации общества приняли в России вполне определенные формы, гро­мадный процент разночинцев растворяется в буржуазной сре­де; но в половине 70-х годов, в период еще слабой дифферен­циации, разночинец был по преимуществу народолюбив и в народной среде искал осуществления своих идеалов.

Несколько иной, хотя не менее неустойчивой, была соци­альная подпочва другого течения — кающегося дворянства. Происходя из тех слоев землевладельческого дворянства, кото­рые, в силу экономического и социального характера своего быта, не могли приспособиться к новым буржуазно-капиталис­тическим методам хозяйства и мышления, это течение яви­лось, таким образом, продуктом оскудевающей, разлагающей­ся, обреченной на гибель общественной группы. Из родной среды оно вынесло отрицание этой среды, отрицание ее грехов­ного прошлого и в то же время враждебное отношение к ново­му нарождающемуся буржуазному порядку.

Психология этого течения определялась желанием сохра­нить поэзию «вишневых садов» при необузданном товарном обращении, определялась переходными условиями между кре­постным и капиталистическим хозяйством. Неудивительно, что кающихся потянуло в деревню, уже освобожденную от крепостной зависимости и еще не вовлеченную в торговый обо­рот буржуазного хозяйства.

Таким образом, психология кающегося дворянина также характеризуется отрицанием родной среды, но это отрица­ние — в противоположность разночинскому — нерешительное и половинчатое. Те единичные лица и группы, которые в силах были преодолеть эту половинчатость, уходили окончательно в ряды разночинцев.

Указанный нами выше раскол в рядах народолюбивой ин­теллигенции не только резко разделил ее на две группы, характеризуемые принадлежностью к тому или другому пси­хологическому типу, но вместе с тем дал возможность самосто­ятельно развиться каждому из этих типов и принять ту форму, которая полнее всего выражала его сущность. В освобожден­ной психологии культурно-народнического течения сразу же выступили на первый план унылые, пессимистические нот­ки — отражение общественного вырождения и упадка, — и эти нотки «сомнения и колебания» стали играть в ней доминирую­щую роль. Спустившиеся с вершины Кавказа кающиеся эле­менты были ядром и вождем этого течения, и печать своей ти­пичной психологии они наложили на все течение.

Сколько раз мы опускали руки, Сколько раз бросали бурный спор, И опять с отвагой шли на муки, На борьбу за свет и за простор. [60] —

пело одно течение устами П. Я.

Неволя колыбель мою начала, Бессилие могилу роет мне. —

отвечало другое словами Фруга¹⁶.

Донкихотизму разночинцев культурно-народническое тече­ние противопоставляло гамлетизм.

«Говорят, что беспощадный анализ — мучение, — писал в 1877 году четырнадцатилетний Надсон в своем дневнике. — Я, наоборот, нахожу в нем какое-то особенное наслаждение, осо­бенное удовольствие.» ¹⁷

Поколение, певцом которого суждено было стать Надсону, влагало в самую основу своего настроения разлагающий и рас­слабляющий анализ. Общественное течение, обреченное на ги­бель, общественное течение, которому суждено было выро­диться в «лишних людей», с характерной близорукостью искало причин своего пессимизма не в собственном бессилии как общественной группы, а во внешних условиях, в пошлос­ти людей, в несовершенстве мира.