А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Он был другом живописца Левитана, который умер раньше его, и оба они встают перед нами в каком-то ореоле мечтатель­ной задумчивости, оба исполненные лиризма и грусти, оба безвременно отнятые у жизни и России. Война и революция заслонили от нас их прекрасные тихие образы. Но раньше, до нашей кровавой бури, казалось, что невыразимой тоскою тоско­вала по ним русская земля и русская природа, полюбившая по­любившего ее художника-еврея, — все эти золотые плесы, неза­метные церковки, тихие обители, весь этот нежный фон для сиротливой чайки, для усталого дяди Вани, для лишних чеховс­ких людей с одухотворенными лицами и больными сердцами. И звала Чехова русская женщина, звала его степь, которая давно томится и ждет своего певца; звали его юноши и дети. И особен­но грезилось, что где-нибудь в доме с мезонином раскрывается окно и выглядывает из него бледная девушка, типичная чита­тельница Чехова, и держит она в руке томик его рассказов; и слышится ей, бледной девушке, будто в тишине лунного вечера играет Чехов на какой-то волшебной скрипке, и несутся издале­ка меланхолические звуки, и плачет задушевная элегия — и сер­дце замирает в истоме под этот пленительный напев.

ПРИЛОЖЕНИЯ

I

ДЕТИ У ЧЕХОВА

Одной из характерных особенностей Чехова является то, что его, писателя тонкой психологии, писателя рефлексии, очень интересовало и сознание элементарное: его тешила эта примеча­тельная игра, когда сложное отражается в простом. Он даже нарисовал мир с точки зрения Каштанки — мир, где все челове­чество делится на «две очень неравные части: на хозяев и на за­казчиков», где двери театра, у которых снуют лошади, но не видно собак, «как рты, глотают людей», где раздается «ненавис­тная музыка». В глазах Каштанки у состоятельного человека «обстановка — бедная и некрасивая; кроме кресел, дивана, лам­пы и ковров, у него нет ничего, комната кажется пустою; у сто­ляра же вся квартира битком набита вещами: у него есть стол, верстак, куча стружек, рубанки, стамески, пилы, клетка с чи­жиком, лохань.». У состоятельного человека в комнате «не пах­нет ничем, у столяра же в квартире всегда стоит туман и вели­колепно пахнет клеем, лаком и стружками». Лошаденка городского извозчика Ионы тоже погружена в мысль: «Кого ото­рвали от плуга, от привычных, серых картин и бросили сюда, в этот омут, полный чудовищных огней, неугомонного треска и бегущих людей, тому нельзя не думать». ¹¹⁷ Мысли овец, «дли­тельные, тягучие, вызываемые представлениями только о широ­кой степи и небе, о днях и ночах, вероятно, поражают и угнета­ют их самих до бесчувствия» ¹¹⁸.

Тонкими чертами написал Чехов и элементарные души детей. Нам пришлось уже раньше сказать, что есть нечто прекрасное и трогательное в этой группе: Чехов и ребенок. Глаза, уже оскорб­ленные и утомленные жизнью, светящиеся вечерним светом юмора и печали, — и глаза, на жизненное утро только что рас­крывшиеся, всему удивленные и доверчивые. И писатель ласко­во и любовно берет за руку это удивляющееся дитя, Егорушку или Гришу, и вместе с ним идет по жизни, странствует по ее знойной степи. Гамлет со свойственной ему глубиной заглядыва­ет в маленькое сердце своего оригинального попутчика и худо­жественно рисует, как последний представляет себе новую и све­жую для него действительность. У Чехова мы наблюдаем не только ребенка таким, как он кажется нам, но и самих себя, как мы кажемся ребенку.

Мы уже забыли, какой вид имели для нас люди и вещи на заре нашего сознания, — Чехов удивительно об этом напом­нил. Так правдоподобно, так несомненно, что и мы, как Гри­ша, знали сперва один только «четырехугольный мир» ¹¹⁹ сво­ей детской, где за нянькиным сундуком «очень много» разных вещей, а именно: катушки от ниток, бумажки, коробка без крышки и сломанный паяц. Оказывается, что мама была похо­жа на куклу, а кошка была бы похожа на папину шубу, если бы только у шубы были глаза и хвост. В «пространстве, где обедают и пьют чай», стоял когда-то наш стул на высоких ножках и висели часы, «существующие для того только, чтобы махать маятником и звонить». А вот и комната, «куда не пус­кают и где мелькает папа — личность в высшей степени зага­дочная! Няня и мама понятны: они одевают, кормят и уклады­вают спать, но для чего существует папа — неизвестно». «Еще есть другая загадочная личность — это тетя, которая подарила Грише барабан. Она то появляется, то исчезает. Куда она исче­зает? Гриша не раз заглядывал под кровать, за сундук и под диван, но там ее не было». А когда он гуляет на бульваре, пе­ред ним столько «пап, мам и теть», что он не знает, к кому и подбежать. И так как от кошки строит он свое мировоззрение, то и не сомневается, что это перебежали через бульвар «две большие кошки с длинными мордами, с высунутыми языками и с задранными вверх хвостами», и он убежденно считает своим долгом поспешно устремиться за ними вслед; и без дальних слов берет он себе один чужой апельсин из того «маленького корыта с апельсинами», которое держала «какая-то няня».