А.П.Чехов: Pro et contra полностью

От этих общих соображений обратимся опять к конкретным примерам и к живым людям. В чем заключался и чем был обусловлен нравственный процесс Пьера? Прежде Пьер отно­сился к людям (не к одной княжне, конечно) «с равнодушием и насмешкой», и, разумеется, ему платили соответственною монетой. Насмешка на почве равнодушия, которая ровно ни­чем не лучше или даже хуже презрения, — это такое наступа­тельное оружие, против которого неизбежно будут выдвинуты «боевые стороны». Пьер мог одерживать в этих столкновениях постоянные победы, мог сколько угодно тешить свое самолю­бие, подавлять людей своим мнимым или действительным превосходством, но в результате этих побед не могло быть ни­чего, кроме ожесточения. Покорить человека — не значит при­давить человека. Уменье импонировать — очень дешевое уме­нье, прекрасно усваиваемое бесчисленным множеством пустых и тупых людей, усматривающих в нем выражение своего дос­тоинства. Но не такими средствами приобретаются действи­тельные победы над людьми, покоряются их сердца, завоевыва­ется их доверие и их любовь. Мы называем разумным педагогом того, кому повинуются «не за страх, а за совесть», чей автори­тет основывается на разуме, а не на принуждении. Мы называем дрессировщиком того, кто основывает свое влияние не на внут­ренних ресурсах своей личности, а на внешних средствах, дос­тавляемых ему его положением. Разве этот справедливый взгляд не может быть перенесен из школы в жизнь? Разве этот крите­рий не применим по отношению к взрослым людям, подавляю­щее большинство которых не меньше детей нуждается в разум­ном руководительстве? И разве какое бы то ни было руководительство возможно без доверия, вызываемого внимани­ем и участием?

Если человек способен к совершенствованию, и если его нравственное развитие идет правильно, он рано или поздно до­стигнет той ступени, которой достиг Пьер, разгадает его секрет уметь быть простым. Пьер пришел к этому путем тех новых ощущений и мыслей, которые были вызваны в нем лишения­ми и даже мучениями плена у неприятеля, заодно с разными серыми Каратаевыми, которых Пьер не только не наблюдал, но и не замечал в счастливую пору своей жизни. Богатство Пьера и все вообще его общественное положение, доставшееся ему со всею слепотой случайности, создали для него некото­рый пьедестал, достаточно высокий, чтобы смотреть на толпу сверху вниз. Внешние исключительные обстоятельства на­глядно показали ему всю непрочность этого пьедестала и, вме­сте с тем, всю неправоту его высокомерного отношения к лю­дям, но к такому же результату ведут и менее необыкновенные пути, если только, повторяем, человек способен и хочет идти вперед. Жизнь всем дает этого рода уроки, и не ее вина, если не все ими как следует пользуются. Некрасова привело к это­му состоянию духа созерцание родной природы:

Лес начнется — сосна да осина: Не весела ты, родная картина! Что же молчит мой озлобленный ум?.. Сладок мне леса знакомого шум, Любо мне видеть знакомую ниву, — Дам же я волю благому порыву И на родимую землю мою Все накипевшие слезы пролью! Злобою сердце питаться устало, — Много в ней правды, да радости мало; Спящих в могилах виновных теней Не разбужу я враждою моей.

Родина-мать! я душою смирился, Любящим сыном к тебе воротился, Пред тобою мне плакать не стыдно, Ласку твою мне принять не обидно, — Дай мне отраду объятий родных, Дай мне забвенье страданий моих!⁷

Буквально тот же самый мотив мы находим у Лермонтова. «Когда, — говорит поэт, — волнуется желтеющая нива, сереб­ристый ландыш приветливо кивает головой, студеный ключ играет по оврагу,

Тогда смиряется души моей тревога, Тогда расходятся морщины на челе, И счастье я могу постигнуть на земле, И в небесах я вижу Бога» ⁸.

Разумеется, созерцание природы может вызвать только ми­молетное настроение духа, достаточно сильное, чтобы вдохно­вить поэта на лирическое стихотворение, но слишком слабое, чтобы произвести коренной внутренний переворот в человеке, чтобы навсегда смирить тревогу его души и разгладить мор­щины на его челе. Крупные результаты добываются только большими усилиями, и человеку, вышедшему из стихии бес­сознательной непосредственности, только ценою страданий становится доступным, наконец, постигнуть счастье на зем­ле и в небесах увидеть Бога. Если его голова не закружится на этой высоте, если он вполне освоится в этой области, где зна­ние и вера сливаются в высшем синтезе, если он умеет соче­тать мудрость змия с кротостью голубя, то тургеневский образ доброго человека, которого никто отразить не в состоянии, яв­ляется перед нами в живом осуществлении. Такому человеку и афоризм о бесконечном прощении покажется, вероятно, не громкою фразой, а простым и удобоисполнимым житейским правилом. Но попасть в этот рай можно только тому, кто про­шел через чистилище.