– Господь заповедал нам образ, к которому следует стремиться. Другие ипостаси божества запретны для смертного человека. Они сожгут и разрушат его, как если бы он упал на солнце. Приближаться к Богу левым путем – страшный грех.
– Почему? Разве церковь не говорит, что Бог всегда рядом? Он входит во все, не покидая нас никогда. Если он повсюду, он и справа, и слева. На прямых путях и на кривых. Почему нельзя сделать к нему еще шаг? Наоборот, это свидетельство сильнейшей любви, прорывающейся сквозь любые преграды. Разве любовь к Господу не есть высшая добродетель?
Исповедник долго думал – мне даже показалось, что я слышу тихий скрип его мозговых шестеренок.
– Адам и Ева жили в Раю, – сказал он наконец, – и были близки к Богу как никто. Но некоторые из своих сил Господь предпочел от них скрыть. Когда Адам съел яблоко, он приблизился к Богу там, где Бог желал остаться скрытым и непознанным. Змей обещал – будете как боги… Адам уподобился Господу без позволения и обрел часть его силы. За этот его грех мы и страдаем на земле, Марко – но из-за преступления нашего предка мы стали гораздо сильнее любой земной твари. Лоренцо и ты в гордыне повторяете древнее святотатство, нечестиво заглядывая в тайны, скрытые от людей. Вы, возможно, сделаетесь сильнее всех остальных. Но наказание вам будет подобным тому, какое претерпел Адам.
– Нас поздновато выгонять из рая.
– Сойти с небес на землю – это все равно, что сойти с земли в ад. Знаешь ли ты, что случилось с Лоренцо, чей дом ты купил, желая получить гримуар?
– Он исчез, – ответил я. – Его объявили мертвым, но я думаю, что он убежал во Францию от долгов. Не все умеют делать золото. А во Франции ценят итальянских чернокнижников.
– Черти взяли Лоренцо живым в ад. Попасть в ад живым – страшная мука. Страдать будет не только твоя душа, но тело. Это наказание, выпавшее Адаму за похожий грех. Оно ждет и тебя, Марко.
– Говорят, – сказал я, – для кающихся душ у Господа есть Чистилище. Если кто-то возлюбил Господа настолько, что ради свидания с ним пренебрегает даже спасением, неужели Господь отвергнет такую душу?
– Ты разве раскаялся?
– Я сожалею о страданиях, которые причинил другим.
Это, в сущности, было правдой.
– Тогда, – сказал исповедник, – Господь сам решит, где для тебя надлежащее место. Если ты полон любви к нему и сохранил шанс на прощение, он действительно может послать тебя вместо ада в Чистилище. Так говорят богословы. Даже великие грешники, в покаянии воззвавшие к Господу, могут быть спасены от вечного проклятия. Ты узнаешь сам, достаточно твоего раскаяния или нет. Думаю, что скоро.
– Когда именно?
– Жди. Это может случиться в любой момент.
– Я признался тебе во множестве убийств, – сказал я. – Я совратил девственницу. Свел с ума священника. Превратил человеческую плоть в металл. Ты же говоришь, что я буду наказан за попытку постичь божественные тайны и приблизиться к Сущему.
– Остальные твои грехи – ничто по сравнению с этим. Они даже не видны рядом.
– Ты донесешь на меня? – спросил я, берясь за клинок. – Только не лги.
– Не донесу, – ответил священник. – Мое слово имеет святую силу лишь потому, что я храню тайну исповеди. Я забочусь не только о твоей душе, но и о своей. И еще, сын мой, с этого дня я буду молиться, чтобы тебе было позволено искупить свои грехи в Чистилище.
– Что же, – сказал я, отпуская рапиру, – поверю тебе и не буду добавлять к своим грехам еще один.
– Что ты имеешь в виду?
– Уходи, святой отец, пока я не передумал. Священник наконец понял – оставив кабинку, он торопливо зашаркал тапками по каменным плитам пола.
Слова исповедника меня разозлили.
Отчего он считает, будто адепты левых путей непременно желают приблизиться к Богу? Не приходило ли ему в голову, что они пытаются уйти от него как можно дальше – даже если для этого потребуется украсть божественную силу? Следовало бы спросить, но теперь поздно. Спрошу следующего.
Как хорошо, однако, что я его не убил.
Можно извинить убийство на поединке. Можно понять убийство, совершенное из нужды или корысти (когда я превращал людей в золото, я делал в сущности то же самое, чем занимается любой банкир, дающий деньги в рост, или кондотьер, посылающий в бой нанятых им солдат). Но убить священника во время исповеди, да еще из страха огласки…
Я мог бы сделаться мерзок самому себе, а это хуже любого ада. Будем, значит, надеяться на Чистилище.
Я думал про Чистилище с иронией, конечно.
Это лучшее, что есть для меня в их списке. Люди и боги официально отказывают мне в той нелепице, которой они торгуют в своих раззолоченных лавках – «спасении». Да и просто в счастье. Но в мире есть другие силы, и какие…
У чернокнижника два друга – дух-покровитель и гримуар.
Оставаться в кабинке дальше было опасно. Исповедник мог позвать стражу, не донося и не открывая тайну исповеди. Иезуиты научили попов великому лицемерию, так что не будем искушать судьбу. Пусть думают, что черти похитили меня прямо из исповедальни.
