– В нашей юдоли возможно все, – ответил Ломас. – Но есть один важный нюанс, похожий на каламбур. Мы всю жизнь спасаемся от сего мира. Вот только само спасение… Оно не от мира сего.
– Да, – сказал я. – Это понятно. Но я о другом. Вопрос вот в чем – будет ли симуляция спасения чем-то отличаться от спасения подлинного? И если да, чем именно? Ведь и то, и другое – просто переживания и восприятия.
Ломас страдальчески зажмурился – словно за моей спиной взошло слишком яркое для него солнце.
– Dismissed.
Я так и не понял, что он имел в виду – то ли велел мне отбыть (как я и сделал), то ли полностью отверг мое вопрошание.
Переворачивать страницу было рано.
Гримуар велел мне утвердиться в качестве веронского герцога, а я пока не чувствовал себя в этой роли слишком уверенно.
Даже встреча с духом-покровителем не подарила мне обычного воодушевления. Когда я пришел в себя перед алтарем, тревога терзала мое сердце по-прежнему.
Неудивительно. Тяжек путь цареубийцы.
А если приходится вдобавок изображать убитого сюзерена… Наивно думать, что духпокровитель возьмет и превратит это в шутку.
Обычный способ облегчить такую ношу – убить много других людей, чтобы злодеяния уравновешивали друг друга. Слово «облегчить» здесь не подходит, но в итальянском нет глагола, означающего «равномерно распределить вес на плечах с помощью коромысла».
Конечно, можно было утешать себя историческими примерами. По этому пути шли многие достойные люди – вспомнить хотя бы восточных магов, с помощью гипноза выдававших себя за убитых ими царей. Старый сарацин рассказывал подобные истории.
Один такой маг по имени Гаумата правил своей страной долго и успешно, и если бы старая наложница, которую он и посетил-то, скорей всего, из чистого сострадания, не доложила страже о его отрезанных ушах (при тогдашнем дворе это было обычным взысканием для колдунов), он вошел бы в историю как идеальный правитель.
Интересно, однако, что погубила его не жестокость, а именно жалость. Глядел, наверно, на приплясывающую перед ним старуху в румянах, проникся ее болью и решил снизойти. Вот она и отплатила.
Убийца и самозванец, думал я, встав на путь зла, не сворачивай потом в закоулки добродетели. Именно там тебя и настигнет расплата…
Несмотря на эти рациональные и трезвые мысли, перед возвращением во дворец Эскала я решил покаяться в церкви.
Не то чтобы я ожидал облегчить бремя своего греха. Но я верил в волшебную силу таинств – не столько как христианин, сколько как чародей. Сейчас я понимаю, что это было просто попыткой уйти от одиночества, на которое обрекает себя каждый великий грешник.
Оставив Мойре горсть новеньких дукатов и велев не волноваться из-за моего отсутствия, я положил в сумку маску Эскала и отправился на исповедь – в ту самую церковь, где соблазнил священника-сластолюбца.
На всякий случай я прихватил с собой старую рапиру. Ее лезвие когда-то было смазано ядом, давно превратившимся в ржавчину. Такой инструмент не жалко бросить.
Теперь там исповедовал другой священник – известный монах-францисканец. Многие почитали его за святого, причем не только люди, но и птички, садившиеся ему на плечи, словно перед ними и впрямь был сам святой Франциск.
Я не надеялся на отпущение грехов. Но мне хотелось предстать перед всевидящим оком Источника (он ведь один и для священников, и для чародеев) и услышать мнение Церкви. Но как поведет себя священник, услышав то, что я собираюсь сказать?
Конечно, мне пришлось принять чужой облик. Я взял за образец высокого худого старика, встреченного на улице. Предосторожность оказалась полезной – возле церкви стояло несколько зевак, знавших меня в лицо.
Я вошел в знакомую кабинку, опустил экран (со времени моего прошлого визита на нем добавилось грязи) и потянул красную ленту. Прозвенел колокольчик, и скоро я услышал шарканье ног.
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – сказал появившийся за экраном священник. – Господь любит тебя и готов простить. Как твое имя и сколько прошло со дня твоей последней исповеди?
Голос исповедника звучал глухо и тихо. В нем слышалась усталость – и странная теплота. Можно было подумать, что он верит в то, что говорит.
Я рассказал все. Про золото, про гримуар, про обманутого священника, про соблазненную Юлию, про Эскала. Даже про свою экспедицию к Луне.
Исповедник долго молчал.
– Я знаю, кто ты, – сказал он наконец. – Ты чернокнижник Марко. О тебе ходит много диких слухов, но подобного не мог бы изобрести никто из сплетников. Я не знаю, Марко, что сделает с тобой Господь за твои великие грехи. Если раскаешься, он многое может простить. Но один твой грех страшен особенно.
– В чем он? – спросил я.
– Ты пытаешься приблизиться к Богу обманом, – ответил исповедник. – Ты хочешь уподобиться ему в священных небесных силах. То же делал и Лоренцо, передавший тебе свою черную книгу.
– Уподобиться Богу, – усмехнулся я. – Разве церковь не учит нас именно этому?
