Гомункул, видимо, учел фальшивую книгу, с помощью которой я убил Эскала. Верно, я велел слугам ее сжечь.
«Но теперь не осталось вообще ни одного!» – ответил я.
«Ошибаешься. Я и есть гримуар. Такова моя истинная форма».
«Прежние были обманом?»
«Они тоже были истиной. Даже та книга, открыв которую, Эскал увидел смерть. Но три истины не нужны рядом. Это проявления одного и того же, и теперь они ни к чему. Гусеница не должна жить одновременно с бабочкой».
«Ты хочешь сказать, что ты и есть истина?»
«Да».
Смелое заявление. Но начинать теологические дебаты не стоило.
«Я верил гримуару как не верил никому», – сказал я.
«Точно так же верили Лоренцо и Эскал».
«Они ждали, пока я сделаю за них грязную работу».
«Это не умаляет их веры».
«Эскал даже не видел гримуара».
«Он верил в него, потому открыл принесенную тобой книгу. Вы все создали меня вместе».
«Почему ты выбрал меня?»
«Я еще никого не выбрал. Это впереди».
«Ты выберешь меня?»
«Возможно. Все-таки своя кровиночка…»
После этого ответа я услышал – вернее, ощутил – какое-то уханье. Он смеется, понял я. Он умеет шутить.
«Я умею все, глупый. А если чего-то не умею, то быстро учусь. Потому меня и зовут Великим Исполнителем».
Думать и говорить – это при общении с гомункулом было одно и то же.
«Теперь ты в моей власти?» – спросил я.
«Это ты в моей», – ответил гомункул и опять заухал.
«Но ты исполнишь мое желание?»
«Да».
«Почему тогда ты говоришь, что я в твоей власти?»
«Именно поэтому».
Возможно, он прав, подумал я. Попавший под власть желаний зависит от силы, способной их исполнить. Вполне осмысленный аргумент…
«Попасть под власть
Тут, конечно, он был прав.
«Погаси лампы, – продолжал гомункул. – Мне надо отдохнуть, и тебе тоже. Обдумай как следует, чего ты хочешь попросить. Я буду появляться перед тобой во сне».
«Когда ты исполнишь мое желание?»
«Я призову тебя, как только придет срок»
Я знал, что Исполнитель сказал правду. Даже если Мойра подделывала записи в гримуаре, это ничего не меняло. По сути, со мной всегда говорил он.
Исполнитель счел, что мне надо отдохнуть. Я, естественно, понял это по-своему и ушел в пьяные бесчинства, пытаясь забыться. Но получалось плохо.
Во время запоя я беззастенчивым образом пользовался маской Ромуальдо, совратив нескольких девок во Флоренции, где его не знали в лицо. В Вероне такого делать не стоило. В нашем городе живут религиозные люди, и с таинством воскресения лучше не шутить.
Заодно выяснилась – вернее, подтвердилась – любопытная особенность личин Эскала.
Вместе с домом герцога я унаследовал его падучую. Припадки случались со мной, когда я носил его маску. Они были частыми, поскольку я проводил в ней почти все время (за исключением визитов в Приют Согрешивших и Кающихся, где я учил в своем настоящем облике). Если я надевал вторую маску поверх личины Эскала, припадок случался все равно.
Но мне было не до конца понятно, страдаю ли я теперь падучей на самом деле, или это просто воздействие маски. Болезнь эта не имеет особых симптомов и проявляет себя лишь во время припадка.
Маска Ромуальдо помогла это выяснить. Она тоже была связана с недугом – обычным для молодого повесы
Это меня не удивляло, потому что при перемене личины менялось и все мое телесное естество. Ромуальдо имел значительно большую любовную снасть чем та, что была у Эскала, поэтому мне казалось естественным пользоваться для подобных утех его обличьем, тем более что перенестись во Флоренцию было секундным делом.
Однако болезнь Ромуальдо развивалась, и скоро из-за острого жжения мне стало трудно использовать его личину для телесных радостей – несмотря на всю его пригожесть и молодость. Это лишний раз показывало, как зыбко все мирское.
В маске Эскала было, конечно, известное удобство. Мне не приходилось искать юных красоток – они приходили сами на утренний прием в ванной. Но мера наслаждения, доступная Эскалу, была, увы, значительно меньше, чем возможная в случае Ромуальдо, и это вызывало философскую печаль: человек, думал я, до самой смерти борется за торжество своих похотей, не замечая, как рассыпается под ветром времени сам каркас его пороков.
Что есть человеческий удел? Тянуться к сладкой виноградной лозе губами в то самое время, когда чресла и живот сочатся гноем… Впрочем, это отмечали еще античные мудрецы – обычно по дороге из кабака к мальчикам.
Насколько выше грязных и липких сладостей земли было спокойствие невовлеченного ума, познанное мною на рамах Чистилища! Я сомневался даже, что их уместно сравнивать.
Так чего тогда желать? Разве есть наслаждение или радость, которые не обернутся в скором времени болью?
