Лоренцо, хотел он этого или нет, продолжал обучать своего врага магии даже во время поединка. Если он мог увидеть меня как саламандру, я мог увидеть его как…
Облако, закрывшее солнце, чуть походило на согнувшегося человека. Я заставил себя узнать в нем скорчившуюся Мойру, и вместо арены вокруг немедленно возник коридор нашего веронского дома.
Мойра нависла надо мной. Одной рукой она держала меня за горло, а другую занесла над моим лицом. Я знал, что удар расплющит мою голову. Но за миг до того, как ее ладонь врезалась в мой нос, я сделал невозможное.
Я превратился в пергамент с рассыпанной по нему тинктурой. И как только Мойра коснулась коричневого порошка, ее рука срослась с ним и началась трансмутация.
Она погибла не сразу – мы успели обменяться множеством мыслей. Мы были настолько прозрачны друг для друга, что нам не требовалось открывать для общения рот.
«Ты победил, – сказала Мойра. – Ты убил меня».
«Я защищался, – ответил я. – Кто ты на самом деле, Лоренцо? Ты мужчина или женщина?»
«Ты видел меня в моем настоящем обличье».
«Лоренцо всегда был женщиной?»
«Да».
«Поэтому он… Она не могла зачать Исполнителя из собственного семени? И понадобился я?»
«Ты на редкость догадлив, венецианский жулик. Не прошло и вечности, как ты понял… Но есть еще один участник, и он сильнее меня. Встречи с ним ты не переживешь…»
«Кому должен достаться Исполнитель?»
«Ему. Или тебе».
«Кто мой соперник?»
«Узнаешь, когда он придет за гомункулом».
«Вряд ли он его получит, Мойра. Я нашел лабораторию Эскала. Гомункул отправился на помойку вместе с навозным ведром».
«Не спеши с суждениями, – ответила Мойра. – Гомункул жив. Мы используем его силу даже сейчас. Он следил за поединком – и выбрал победителя сам…»
«Ты хочешь сказать, это не я тебя одолел, а гомункул решил, кого из нас принести в жертву?»
«Именно так. У Исполнителя всегда много родителей. Один становится хозяином, остальные жертвами. Я долго думала, что хозяйкой буду я. Но ошиблась…»
«Ты подделывала надписи в гримуаре, Мойра?»
«Их вписывала я, но это истинный гримуар говорил с тобой через мое посредство.
Именно он обучил тебя магии. Теперь кодекс твой».
«Где он?»
«Найдешь без труда, когда фальшивая книга исчезнет».
«Что будет с тобой? Ты рухнешь в Чистилище?»
«Полагаешь, оно существует?»
«Я
«Ты собираешься спастись? Или жаждешь высшего могущества?»
«Я… Я не знаю… А вдруг это одно и то же?»
«Интересно, – ответила Мойра. – Это очень интересно. Гримуар твой, Марко. Я увижу, чем все кончится, через твои глаза».
Ветры уже свистели в ее металлических легких.
«Страшись Венеции, – сказала она. – Они пришлют свои черные ладьи и убьют тебя…»
«Я им нужен».
«Так думали многие. Бойся гостя с часами и косой».
«Кто это?»
«Господин времени…»
Я тут же вспомнил, что в записках Эскала упоминался Dominus Temporis. Я полагал, это какая-то алхимическая субстанция. Мойра, однако, выразилась по-итальянски: signore del tempo. Речь определенно шла о человеке или духе.
Но мне не удалось об этом спросить. Я перестал ощущать присутствие Мойры. А потом понял, что лежу в коридоре своего веронского дома, и меня прижимает к полу многофунтовая золотая статуя. Наш беззвучный разговор длился всего несколько мгновений.
Золотая старуха замерла в нелепой позе – одна рука уперта в пол, другая подвернута. Коекак я вылез из-под нее и поднялся на ноги.
Мойра… На моих глазах выступили слезы – я понял, как мне будет ее не хватать.
За время, проведенное в веронском доме Лоренцо, я успел сродниться со старой служанкой. У меня, по сути, не было никого ближе, а теперь судьба отобрала и ее. Увы.
Главные женщины в нашей жизни – вовсе не молоденькие сучки, жеманно сдающие нам за золото свою клоаку, а эти вот тихие незаметные старухи, чистящие наше жилище, приводящие в порядок одежду и ухаживающие за нами как когда-то родители… Они куда больше достойны любви и заботы, но мы слишком глупы, чтобы понимать это, пока они живы.
Я вспомнил, как приносил Мойре свежеотчеканенные дукаты – всегда больше, чем требовалось для хозяйства, чтобы старушка могла отложить на черный день. Она так трогательно благодарила, а теперь черный день действительно пришел – но все золото мира бесполезно. Точнее…
Бедняжка стала золотом сама – словно отдавая долг.
Я понимал, что все еще думаю о Мойре как о служанке – отсюда и слезливое умиление. Истина, познанная умом, всегда доходила до моего сердца медленно (возможно, именно поэтому я и мог до сих пор жить на белом свете).
Но случайные улыбки судьбы меня не радовали. Вот на полу еще сто двадцать фунтов свободы, и что? Даже пилить не стану.
Все-таки не зря я иду духовным путем, подумал я – мирское меня уже не тешит. Достижения на тайном пути, однако, тоже не вдохновляли – а они были, и еще какие… Мойра дала мне последний великий урок, и я его усвоил.
Теперь я мог превращать в золото кого угодно без возни с пробирками и ретортами.
