А в чаше – яд полностью

Она продолжала хохотать, хотя слезы уже катились по ее лицу. В довершение жена сикофанта еще и нечаянно наступила босой ногой в мед, разлившийся золотом в пыли. Женщина переминалась растерянно, то нюхала руки, то начинала стряхивать багряные капли с подола. Лицо ее было бледным и изможденным.

Нина с трудом остановила истерику, вонзила ногти себе в руку. Успокоившись, поднялась с улицы. Подойдя на безопасное расстояние к скандалистке, она негромко сказала:

– Мальчика отравили, я должна с твоим мужем поговорить да доложить, что видела. Скажи ему, что Нина-аптекарша приходила. Пусть сам решает.

И, досадливо махнув рукой, пошла обратно в сторону Мезы, по дороге отряхивая одежду да заправляя под мафорий выбившиеся волосы.

Дома Нина сняла столу, вынесла во двор, чтобы выбить пыль хорошенько. Павлос, услышав, постучал в забор, выглянул поверху.

– Я сегодня опять буду охранять тебя, почтенная Нина, – пробасил.

– Приходи, я тебе ужин вынесу. Как туника, впору пришлась?

– Да, впору. Длинновата немного. Спасибо тебе, – парень улыбнулся.

– Ну хорошо, носи да береги. А порванную принеси мне, я зашью.

Павлос кивнул благодарно.

А Нина пошла в дом. Дела сами собой не переделаются, заказы есть, травы надо бы перебрать, опять же ужин приготовить. Нина разожгла печку, бросила овощи вариться, добавила соли да душицы. Достала завернутый в промасленную холстину хлеб. За хлопотами не заметила, как солнце село и на город наползла синяя тьма, несущая прохладу.

Нина вынесла ужин для Павлоса – он ожидал, опять звезды разглядывая. Пожелав ему добрых снов, ушла в дом, накинула засов на дверь. Ослабила узел на платке, готовясь ко сну. Вспомнила, что не заперла аптеку, взялась уже за ручку, когда в дверь постучали. Нина выглянула: на пороге стоял сикофант Никон.

Нина, покачав головой, сделала шаг назад, приглашая гостя войти. Вот что соседи скажут, ежели кто увидит, как к ней в ночи мужчина приходит? Хотя аптекарша, она же как лекарь, мало ли какая помощь понадобится людям. Боль, она и в ночи приходит. Однако все равно женщина перед пересудами беззащитна.

Никон присел на скамью. В слабом свете свечи Нина разглядывала его. Что-то поменялось в сикофанте. Нет той заносчивости и презрительности, как раньше. Как будто смущен и озабочен.

Нина налила ему вина, села напротив, ждала, пока к ней обратится. Никон неспешно пил, изредка посматривая на хозяйку. Поставив чашу на стол, тяжело вздохнул:

– Ты, Нина, не держи зла на мою дуру. Мне соседи рассказали, что она опять скандал учинила.

– Да уж, не ожидала я такой встречи. Это чем же ты, почтенный, так свою жену обидел?

– Ей втемяшилось, что я к одной вдове хожу вечерами. И теперь как видит какую женщину, так сразу в крик, – Никон смотрел в сторону.

– Ага, втемяшилось… А ты, почтенный, ни к кому и не ходишь, конечно.

– Ты, аптекарша, опять не в свое дело лезешь… – Никон раздраженно стукнул по столу кулаком и сморщился от боли.

– Что у тебя с рукой? – Нина встала, взяла крепко Никона за запястье, повернув ладонью к свече. Кисть его была небрежно замотана тряпицей.

Сикофант втянул воздух через стиснутые зубы. Нина аккуратно размотала ткань, обнажив обожженную вспухшую полосу кожи, покрытую кое-где волдырями. Пальцы тоже были в ожогах.

Позабыв про все происшествия, Нина потянулась к полке за крепким вином, что использовала для промывания ран. Никон дернул было рукой, но Нина заговорила с ним тихо, размеренно, ласково, не отрывая глаз от ладони. Она шептала какие-то слова, смазывала ожог крепким вином, потом мазью с пчелиным воском, зверобоем и медом. Мужчина сидел не шелохнувшись, уставившись на ее локон, что черной блестящей змеей выскользнул из-под платка. Лишь морщился изредка от боли да задерживал дыхание.

Когда Нина наконец отпустила его руку, он все так же сидел, молча глядя на нее. Нина смутилась, отсела подальше. Привычным жестом заправила волосы под платок, затянула потуже. Взяв медную лопаточку, положила немного мази в глиняный сосуд, обвязала холстиной, подвинула к Никону.

– Надо будет теплой водой промывать да смазывать поутру и вечером.

Сикофант молчал, все так же не отводя от нее взгляда. Нина, преодолевая смущение, с участием спросила:

– Как же ты так руку повредил, почтенный Никон?

Тот буркнул, опустив глаза:

– За кочергу схватился.

– Это жена тебя так встретила? – Нина ахнула.

Тот усмехнулся.

– Нет, это в таверне подрались двое. Один спьяну кочергу схватил. Ну я подвернулся, хотел остановить… Остановил, вишь, – Никон поморщился. – Хотя жена моя тоже горазда…

Он махнул здоровой рукой, не желая продолжать.

– Вот ты скажи, уважаемый Никон, это что же, так и живете с женой, что к вашему дому не подойти никому? А ну как помощь твоя понадобится? Ты же видишь, как она мучается, плохо ей. Знать, сильно тебя она любит, раз на каждую женщину кидается.

– Да не неси чушь, – оборвал Никон. – С чего ей меня любить-то? Не Аполлон, чай, да и не больно богат. С убитых, знаешь ли, мзды не возьмешь.