А в чаше – яд полностью

Малх рычал от бессильной ярости, вцепившись зубами в грязный рукав. Куркуас уже должен был приказать вытащить его из подземелья. Он столько сделал для этого старого посла и доместика. Да, Куркуас собирал себе сторонников, но он, Малх, делал всю грязную работу. Даже отравил комита, когда тот собрался доложить про заговор Василию и куропалату. Да, Малх проследил за доместиком вечером, накануне великого дня. Он подслушал спор Куркуаса со старым другом в атриуме позади дома с богатым портиком. Более того, он подслушал, как после ухода своего командира и друга комит приказал слуге приготовить парадное облачение на утро, чтобы идти во дворец. Слова, произнесенные вслух, «Великий Куркуас заблуждается, империи сейчас не нужна война», решили судьбу бывалого воина. В чашу вина, оставленную без присмотра, Малх добавил совсем немного ядовитой настойки. Но комиту, вернувшемуся к столу и допившему вино, было достаточно. Его, говорят, нашли только утром. А обрывок императорского указа, заблаговременно украденный у Нофа, Малх оставил на столе под чашей. Так ни у кого не должно возникнуть сомнений в том, кто это сделал.

Малх ничего не понимал. Что могло нарушить планы? Почему Василий все еще допрашивает его? Малх не выдержал плетей и пыток, рассказал и про посла, и про яд в лукумадесе и каламе. Но даже это не должно было ничего изменить – ведь Иоанн Куркуас теперь император. Неужели он не уничтожит Василия? Почему его, Малха, все еще держат в этом аду?

***

Утром василевс ушел из гинекея, едва ли успокоив встревоженную Елену и потерянного, поникшего сына. Он не мог пообещать им, что опасности больше нет. Но они и не надеялись услышать это. Такое заверение мог дать им только великий паракимомен.

Елена Лакапина почитала и любила императора. В молодости он казался ей сошедшим с Олимпа Аполлоном – высокий, прекрасно сложенный, с задумчивыми голубыми глазами. Но она никогда не ждала от него защиты. Скорее, защищала его сама, вступая в противоборство с отцом и братьями. Она же и брала на себя управление страной, если василевс был слишком занят своими трудами. Тогда великий паракимомен приходил к ней, своей сводной сестре. И многие решения были приняты в палатах гинекея двумя потомками Романа I. Сейчас опять вся надежда императрицы была на Василия.

Проснувшись в гинекее, Нина сперва не могла понять, где она и почему лежит на шелковых подушках. С трудом вынырнув из глубокого сна, она вспомнила все события прошлой ночи. Поднялась, поправляя на себе чужую одежду, торопливо заправляя волосы под мафорий. Тотчас же два евнуха проводили ее к Капитолине. Зоста патрикия, увидев Нину, всплеснула руками.

– В таком платье нельзя к императрице!

Опять началась суета, аптекаршу отвели в другие покои, помогли умыться и переодеться. Принесли тонкую льняную тунику, столу шелковую, зеленую, с вышитой белой и черной ниткой каймой по рукавам да по подолу. Служанка ее причесала, больно дергая костяным гребешком непослушные кудри. Примикирий, пришедший проверить слуг, сморщил нос и велел выбросить замызганные сокки. Нина печальным взглядом их проводила. Теплые они были да удобные. Немало она в них отходила по улицам большого города, да по горам, да по лесам. Принесли ей мягкие пантóфли65. Надев их, Нина перестала горевать о старой обуви. В этих нога как в облаке отдыхает, а не на жестком мраморе стоит. И красивые какие, Нина не могла налюбоваться на них, все приподнимала край туники, чтобы взглянуть.