Определение «минимум» не вполне соответствовало тому, что они в конце концов решили увезти с собой. За столько прошедших лет – да еще умноженных на два – неизбежно получилось много. Фердинанд, Ги и Марселина едва удержались от смеха. Тут хватило бы на четыре доверху набитых прицепа! Прежде всего они загрузили то, что предназначалось для спальни и гостиной, а когда вернулись за второй порцией, сестры передумали и решили забрать всего несколько безделушек, сундук с электрооборудованием и кресло-каталку. Когда его загрузили, Гортензия, в плаще и резиновых сапогах, настояла, чтобы ей помогли забраться на прицеп, несмотря на вопли и протесты Симоны. Она желала совершить путешествие наверху, сидя в своем кресле, обозревая проплывающий пейзаж и любуясь открывающимся видом, как делала это в детстве с родительской двуколки. Симона рассердилась. Но та ответила, что вовсе ее не боится! И сделает как хочет. И точка!
Только объединенными усилиями всех троих им удалось ее взгромоздить. А Симона заткнула уши и пробормотала: Ну вот, опять ее понесло, когда та запела во все горло:
И Гортензия закричала: В машину, Симона! Поехали на новое место!
Всю оставшуюся часть пути они не сказали ни слова. Обе были слишком сосредоточенны: Симона, в полной безопасности в машине Фердинанда, старалась не плакать, думая обо всем, что оставляла позади, а Гортензия на прицепе, под дождем и ветром, смаковала свое маленькое путешествие в прошлое, на девяносто лет назад, как если бы это было вчера и ей пять лет.
Людо встает, на цыпочках подходит, склоняется над Малышом Лю, лежащим в своей кроватке, и шепчет:
– Почему ты плачешь?
– Я хочу к маме.
– Она работает.
– Все равно хочу к маме.
– Сначала скажи, почему ты плачешь.
– Я описался.
– И ты хочешь к маме, только чтоб ей об этом сказать?
– У меня пижама вся мокрая.
– В ящике есть другие. Вот, надень эту.
– И простыни тоже, они все мокрые.
– Писать еще хочешь?
– Нет. А скажи, Людо, «писать» – это грубое слово?
– Ну… да.
– Ага.
Малыш Лю в восторге.
– Ты правда уверен, что больше не хочешь?
– Я все сделал в кровати.
– Ладно, тогда можешь поспать со мной.
Они укладываются рядом. Малыш Лю доволен.
В темноте он улыбается в потолок.
– Эй, Людо, а знаешь, почему я не смог удержаться?
– Нет.
– Потому что мне снилось, что я в море, и вода была такая теплая, и мне даже не нужен был надувной круг, потому что я умел плавать – так, что голова под водой, а глаза все нормально видели, у меня получалось плавать как большие рыбы, и я играл с ними, они были такие здоровские, как будто мы всю жизнь дружили, а потом, уж не знаю почему, наверное, слишком много воды выпил, я пописал в воду.
– Понимаю. У меня так в бассейне бывает.
После недолгого молчания.
– Людо?
– Ммммм…
– Ты спишь?
– Ммммпочти.
– А знаешь, там, в этом сне, была еще бабушка Габи. Она плавала со мной, и мы вместе играли с большими рыбами.
– Ну да?
– Ага.
– Она с тобой разговаривала?
– Немного.
– И что она сказала?
– Да я уже не помню…
– А ты постарайся вспомнить!
– Это же во сне было… Я стараюсь, но у меня не получается…
Людо внезапно поворачивается, зарывается лицом в простыни, бормочет…
– Вот отстой.
И сердце раскалывается на мелкие кусочки.
С момента приезда на ферму Гортензия не вставала с постели. Начавшись с насморка, простуда переместилась ниже, в грудь, и ей стало трудно дышать. Жерар заезжал накануне и сказал, что если в ближайшие сорок восемь часов не будет улучшения, придется ее госпитализировать. А пока что прописал ей лечение, то есть уколы, утром и вечером. Придется им вызывать медсестру или же взять это на себя, вообще-то, ничего сложного. Перед тем как уехать, он решил высказаться напрямик: даже если ей станет лучше, не надо строить иллюзий, это ненадолго. У Гортензии изношенное сердце.
