– Мне только кажется или я действительно слышу колебание в твоем голосе, когда ты говоришь о переходе на работу в студии? – спросил Джонатан, сделав заказ.
– Вообще-то никакого колебания нет. Работа замечательная. Просто… Мне ведь и судебным репортером нравилось быть. Не знаю, многие ли понимают, каково это – наблюдать за обвиняемым и свидетелями, слушать показания, видеть, как люди загоняют гвозди в крышку ее или его гроба…
– Ты ведь освещаешь процесс над Бетси Грант. Я читаю об этом.
– Да, это мой процесс.
– Случай, на мой взгляд, совершенно ясный. Жена остается наедине с больным мужем. Сиделка неожиданно заболела и вынуждена уйти…
– Намекаешь на то, что Бетси Грант могла подсыпать что-то сиделке, чтобы той стало плохо? – спросила Дилейни, удивившись неожиданному всплеску гнева где-то в глубине.
– Только на меня не злись, – предупредил Джон. – Как сказал Уилл Роджерс[4], я знаю только то, что читаю в газетах.
– Конечно. Ты прав. – Она кивнула, смягчившись. – Просто я немного завелась. Но я была там, наблюдала за ней, слушала показания управляющего похоронным бюро и этого ее приемного сыночка. У меня сердце сжималось от жалости к ней. Когда судмедэксперт заговорил о том, какой была сила удара, от которого умер ее муж, она потрясла головой, как будто не могла это слышать, не могла это принять.
Джонатан посмотрел на нее, но ничего не сказал.
– Я знаю, что ты думаешь, – торопливо добавила Дилейни. – Мол, такая реакция ни о чем не говорит и так может вести себя и виноватый, и невинный.
Он кивнул.
«Наверное, лучше сменить тему, – подумала Дилейни. – В суде я могу быть совершенно объективной; здесь же грудью становлюсь на защиту женщины, которая вполне может быть виновной в убийстве беззащитного, страдающего от болезни Альцгеймера человека. Почему?» Ответа на этот вопрос у нее не было.
Подошедший официант поставил на стол напитки.
– Когда я спросила, что привело тебя в Нью-Йорк, ты сказал, что приехал ради меня. Приятный комплимент, но все-таки что вытащило тебя из Вашингтона?
Джонатан подождал, пока официант закончит и отойдет подальше. Затем, понизив голос так, что Дилейни пришлось затаить дыхание, чтобы услышать его, сказал:
– На Восточном побережье, от Вашингтона и до Бостона, существует тайная сеть фармацевтов, получающих от врачей незаконно выписанные рецепты, по которым они продают наркосодержащие лекарства всякого рода знаменитостям и влиятельным людям с Уолл-стрит. Врач тратит на осмотр пациента одну минуту, а то и вовсе обходится без осмотра, выписывает рецепт на сильнодействующий опиоидный анальгетик вроде перкоцета или оксикодона и зарабатывает небольшое состояние. Закон обязывает фармацевтов уведомлять власти о случаях появления подозрительных рецептов. Однако некоторые аптекари просто закрывают на это глаза, предпочитая ничего не замечать, или делают на этом деньги. Результат всего этого – появление тысяч новых наркоманов и обеспечение их наркотиками.
– Их еще называют случайными потребителями?
– Некоторые именно так и начинали, но потом подсаживались по-настоящему. Другие принимали выписанные лекарства для облегчения боли от реальных ран и травм. Когда их лечащие врачи не соглашались выписывать лекарства сверх определенной нормы, они находили других врачей, которые соглашались на это. Я занимаюсь этой темой по заданию «Вашингтон пост», и мне известно, что полиция ведет наблюдение за несколькими аптекарями и врачами в столице и в Бостоне.
– То есть ты имеешь в виду, что они выписывают опиоидные болеутоляющие таким, как Стивен Харвин?
– Именно так. Проходя курс лечения от лейкемии, он, вероятно, сидел на сильных наркосодержащих анальгетиках. И в результате заработал зависимость.
– У тебя есть имена конкретных людей?
– Есть. Их не очень много, но для начала вполне достаточно.
Им принесли меню, и Джонатан, раскрывая свое, коротко добавил:
– Еще один интересный момент. Когда Блумберг был мэром, он звонил сюда заранее и говорил Джимми, что они с Дайаной уже идут и пусть он готовит жареного цыпленка.
– Именно его я и собиралась отведать.
Разобравшись с заказами, Джонатан отпил мартини, а Дилейни пригубила свое вино. Месяц назад, впервые обедая вместе, они успели рассказать друг другу о своих хобби. Услышав, что любимые увлечения Дилейни – верховая езда, пешие походы и лыжи, Джонатан сказал: «С последними двумя я согласен, а вот возможности брать уроки верховой езды у меня в детстве не было. Катался только в метро. Мои дед и отец были детективами в департаменте полиции Нью-Йорка».
На этот раз, рассказывая о себе, оба копнули глубже. Джонатан оказался на два года старше. Это выяснилось за обедом в прошлом месяце, но теперь он кое-что добавил:
– У меня был брат-близнец. Умер при рождении. Для мамы это горе осталось на всю жизнь. На моем дне рождения я всегда замечал слезы у нее в глазах.
Дилейни еще раньше упомянула, что росла в приемной семье, но теперь, неожиданно для себя самой, сказала:
– А я вот не знаю, печалится ли моя мать по мне в мой день рождения.
– Уверен, что да.
