На зубах скрипнул песок – наглоталась всё же воды, пока выплывала. В груди жгло, капли текли с волос, щекотали виски и щёки. Умолкла Обыда. Тихо отчего-то стало, тихо-тихо, как никогда не бывало на берегу, – только поодаль трещал лес и пахло почему-то дымом. А потом Обыда спросила – глянула в глаза и будто душу Яринину наизнанку вывернула:
– Что? Что ты сказала?..
– Я убила их, чтобы силы хватило в Лесу на тебя, на меня и на яблоко, – твёрже повторила Ярина. – И Кощея убила.
– И Коще-ея?.. – протянула Обыда, и совсем уж большими стали её глаза, не болотными уже – чёрными.
– Обыда, осталось-то совсем немного, я чувствую! Надо успеть, пока яблоко не созрело до кон…
– Яринка! – тоненько, удивлённо воскликнула Обыда. – Ты… правда, что ли?
Ярина кивнула, а внутри словно вся проглоченная вода закипела: ну! Ну же! Соображай уже! Когда ж ты поймёшь, какую жертву я для тебя принесла?! Какой чёрный труд осилила? Скажи: «Спасибо, Яринка!» Помоги встать!.. Обними…
Обыда схватилась за волосы, опустилась рядом и заплакала. Ярина уставилась на неё в ужасе. Крепче и крепче пахло рыбой от мёртвой русалки; запах забивался в ноздри, мешал дышать. Обыда зашептала что-то почти беззвучно, открывая рот, будто рыба; пришлось наклониться, изо всех сил прислушаться, чтоб разобрать:
– Это ведь не птенца сварить… Это ведь не птенца сварить, – повторяла и повторяла Обыда, будто говорила во сне да никак не могла проснуться. – Не птенца…
Ярина вскочила. Сжала кулаки.
– Конечно, не птенца! Ещё бы! Обыда! Вставай! Помоги дело доделать! И пойдём к яблоне!
Обыда тоже поднялась – медленной, глухой тенью выросла над озером, над Лесом. Тихо откликнулась, но голос докатился до облаков, отдался от них и вернулся на берег грохотом:
– Ярина! Ты что говоришь такое? Ты ума лишилась! Не быть тебе ягой! Не пущу!
Ярина застыла на миг; миг потребовался, чтоб понять: не приняла Обыда! Не приняла её жертву! Враг! – а потом полетела вперёд, сбила ягу с ног, в три шага добралась до лебедя, взобралась ему на спину и приказала:
– Лети!
День Красный очнулся от огня, пробежавшего по перьям. Заклекотал, взмахнул крыльями, обезумев от боли. Взмыл в воздух и помчался к воде, но огонь уже утих, и ни следа не осталось.
День огляделся по сторонам. Обгорелые кувшинки расплывались по озеру, солнце блестело в русалочьей чешуе, Вумурт медленно уходил на глубину, едва просвечивал студенистым изумрудным телом… На берегу над мёртвой русалкой плакала Обыда. Где-то трещал, горел лес. А на спине – юсь вывернул шею, посмотрел назад, – на спине его сидела Ярина с пустым, чёрным взглядом. Глаза застыли, а губы шевелились, шептали…
– Ярина?.. Что?.. – спросил День, сам не зная, хочет ли ответа.
– Она просто за жизнь цепляется – вот для чего ей яблочко, – выговорила Ярина. – До меня ей дела нет. До того, что я готова для неё совершить, дела нет. Значит, ни к чему ей яблоко! Значит, я яблоко заберу. Я заберу!
– Ярина…
Посмотрела на него – будто две стрелы из глаз метнула. Чужим, незнакомым голосом приказала:
– Лети к роще, День!
Испуганно забилось под белыми стальными перьями сердце.
– К яблоне лети. И помни, что дважды больше повторять не стану.
Хотел возразить – не осмелился. Полетел, медля как мог, но вскоре Ярина заметила, опять пришпорила в бок огнём.
– Не обманывай меня. – Усмехнулась так, что холод пробрал. – Да не бойся. Пока ты со мной, ничего не страшно.
И страшней стало от этих спокойных, негромких слов во сто крат. День полетел, силясь забыться в высоте, в ветре, – и со всей силы наскочил на невидимую преграду, что выстроила Обыда вкруг Яблоневой рощи.
– Хитра, – процедила Ярина, поднимаясь. – Долго ты летел, обогнала она нас…
Стряхнула с подола сор, вытащила из волос листья. Выставила вперёд руку, толкнула стену – та поддалась немного, да тут же отшвырнула. Ярина подула на ладонь, ударила кулаком. Преграда пошла трещинами, стала зримой. Ярина размахнулась и ударила в третий раз, всей ладонью. Потемнела лицом, пот побежал по лбу, но стена рухнула, опалив молодые травы.
– Идём, – велела Ярина, щурясь на закатное солнце. – Вовремя мы. Ночь подходит. Моё время.
Серебрились стебли мать-и-мачехи, горели слюдой лужицы после дождя, и старая изба темнела на краю рощи.
– Там яга, – глухо сказал День, волоча крыло. – А мне пора. Сумрак близко.
– Знаю, – ответила Ярина. – Сейчас бы с ней и покончить… Да сил не осталось. Придётся ждать.
– Мне пора уходить, – глядя на алеющее, загущающее кровь небо, повторил День.
– Нет, – коротко велела Яра. – Останешься.
– Ярина! Равновесие покачнётся!
– Останешься, я сказала, – ровно произнесла она. Пригладила взъерошенные чёрные пряди, с ледяной улыбкой добавила: – Или ягу хочешь ослушаться?
День обернулся человеком. Подозвал коня. Вскочил в седло, и красное горячее солнце медной монетой встало за спиной. День глянул на него, заслонил рукой глаза, но и сквозь порозовевшую ладонь, сквозь пальцы померещилось у солнца лицо – суровое, высеченное в расплавленной тверди.
– Ярина. Остановись. Вспомни, на кого руку хочешь поднять!
