Ярина крепилась до вечера, с особым усердием сидела над книгами, над травами, ни в поле не бегала, ни к Журавлиному озеру. Обыда носилась по избе, по Лесу, переделывая запущенные дела, – успевала только кое-как глянуть, проверить, не ревёт ли опять ученица. Не ревела. Только к ночи, когда снова печально запела Гамаюн, сказала, глядя в брёвна:
– Я ведь птенца убила.
Обыда тяжело вздохнула. Развела руками.
– Лучше уж птенца, чем птицу.
– Лучше ведь птенца, чем ты бы померла? – с отчаянием спросила Ярина.
– Я бы не померла, глазастая. Пока первые две части ритуала не проведу, не смогу помереть.
– Что за ритуал?
– Когда нужно будет, тогда скажу. Через годик, может, а может, позже.
Ярина помолчала. Прошептала еле-еле, так, что Обыда едва услыхала:
– А руки когда отмоются?
Не говорить же было «никогда».
– Отмоются. Только ты больше волшебных птиц, глазастая, не убивай.
– Садись, – велела яга, вытаскивая на середину горницы лохань с горячей душистой водой. Ярина подошла, тронула воду, принюхалась:
– Крапивой пахнет.
– Крапивой. Ещё листом лавровым, – кивнула Обыда, вынимая из сундука гребни и гребешки. Обернулась, увидела, как пристально Ярина вглядывается в водную гладь. – Отвернись! А ну! Это тебе не зеркало! – Схватила за плечи, отдёрнула от лохани. – Нечего понапрасну в воду глядеться, сколько раз говорила! Давай, распускай косы. Репья полно, как у пса плешивого. Пух, солома! Где тебя только носит? Маленькая была – косы расчёсывала, цветочки вплетала. А теперь что? Как этот колтун распутать? Куделя!
Ярина со вздохом принялась расплетать косы. Было дело, носились вчера с мальчишками из Чужегова. Хвасталась мастерством: коней, волков вызывала из дыма и пламени костра. Мальчишки поначалу испугались, но быстро приноровились, и скачка была что надо – по самому краю, на грани полёта. Потом Ярина, конечно, память у чужеговцев забрала, проследила, чтобы вернулись домой благополучно: болота всё-таки, и река в темноте изгибистая, нравная, наступишь – и не заметишь, как унесёт. А самой пешком бежать до избушки не захотелось – устала. Да и волки дымные силы вытянули – о́й-и бен[50]! Ярина прислонилась к сосне, раздумывая, что легче: дойти-таки до избы или потратиться на ещё одного волчонка, маленького, да шустрого? Решила верхом. Вытряхнула спрятанную в рукаве искру, позвала:
– Волчок, серенький бочок, иди ко мне.
И вспрыгнула на спину соткавшегося из воздуха зверёныша, обхватила руками за шею, прижалась к шерсти.
– Скачи, волчок. К опушке, к избушке.
Помчались так, что ветер засвистел в ушах. По рукам гладили шёлковые стебли, пролетали тени, красные волчьи глаза перемигивались со звёздами, а позади выла сама собой возникшая стая. Ярина обернулась развеять их, чтоб не тянули силы, – и свалилась ничком в траву, а волки растаяли, как не бывало. От скорости прокатило, завертело по лесной тропе, стряхнуло в яругу[51]. Выбравшись, Ярина растёрла царапины и побрела на знакомый свет далеким-далеко. Попробовала позвать ступу – та не послушалась; никогда её ступа не слушалась толком! А дома не до того было, чтобы косы переплетать, вынимать из волос сор. Кое-как плеснула в лицо водой и взобралась на душистую печку. На вопросы Обыды отмахнулась: всё завтра.
А назавтра, спозаранку, наставница сама разбудила, ничуточки не дала подремать:
– Вставай! Свадьба Нюлэсмуртова сегодня. А ты не девка, а лукр-лакр!
Ярина вытянула из второй косы пёструю ленту. Волосы волной упали по плечам, тяжёлые, густые. Запахло пылью, костром, ночным лесом – Обыда только головой покачала, вытянула из ящичка кислый хлеб, раскрошила в чёрную воду. Велела:
– Окунай. Да в отражение не смотри!
Ярина послушно склонилась над лоханью, опустила голову. На мгновение глаза в глаза встретилась с водяным зеркалом, вобрала тёплые запахи озёр, трав… Крепкая рука легла на шею, надавила, склоняя. Ярина затрепыхалась, но пальцы надавили крепче, и она сошлась с зеркальным двойником, слилась, сомкнув губы. Схватилась за края лохани, замотала головой, но Обыда держала крепко, вцепившись в волосы на затылке. Дёрнуло болью, звёзды затрещали перед глазами, вода обожгла нос. Ярина закричала, а вода только того и ждала: обожгла и горло. Руки ослабли. Ярина дёрнулась изо всех сил, потянула на себя тяжёлую лохань, но только глубже ушла во тьму. Лишь когда края лохани поплыли, размягчились и мгла разлилась перед глазами, Ярина поникла, перестала упираться. Тогда-то Обыда её и вытащила.
– Чтоб границу видела ясно. Чтоб не ошиблась, когда час придёт. И чтоб не егозила, не колдовала больше без надобности, ворожбу не разбрасывала где попало. Не маленькая уже!
Ярина отфыркивалась, тяжело дыша.
– Поднимайся. Вумурт тебя звал, поможешь ему приготовиться. Пошустрей давай, Нюлэсмуртова свадьба ждать не будет!
– Посулит мне хозяин мельницы что хорошее – и меленка хорошо работать будет, – урчал Вумурт, гребнем приглаживая водоросли на макушке. – Не посулит – кое-как вода потечёт. А посулит да не даст – так и конец ему придёт.
