Ярина, слушая вполуха, подавала водяному листья кувшинок. Тот скатывал их в толстые нитки, вплетал в бороду. Закончив, поглядел на себя в озёрное зеркало.
– Ну-ка, есть там ещё цветочки мои водные?
Ярина встала на колени, подозвала цветы. К ладоням всплыли мягкие лилии, золотистый италма́с[52], нежный белёсый лягушатник[53]. Ярина сорвала головки, протянула Вумурту. Тот закивал, забулькал:
– Ух, много! Не зря тебя Обыда глазастой зовёт. Давай-ка я в бороду буду заплетать, а ты мне в волосы как-нибудь вплети, поцветистей, погуще. Нюлэсмурт любит, чтобы ярко всё было, пёстро, весело. На тайных полянах у него цветов раздолье. Бывала там? На тайных полянах-то?
– Не, – ответила Ярина, распутывая илистые лохмы.
– А чего так? Не любопытная совсем? Али Обыда не рассказывала?
– Обыда говорит: пока защищать себя как следует не научишься, в Тёмный лес ни ногой.
«Только ведь я уж давно научилась».
– Правильно говорит, – вздохнул Вумурт. Подышал на лягушатник и пустил обратно в озеро. – Я цветочки тоже в море не отпускаю, крепко корнями держу. Задует их в море, замочит, потопит. Да только цветочки мои нежные защищаться и не умеют. А ты учись. Учись, будущая яга. И на свадьбе смотри не зевай. Там ветер такой гуляет, что тебя запросто утащит, щепочку вербную. Хотя… – Водяной прищурился хитро, моргнул обоими глазами попеременно. – Вон как ты ловко с ураганом в Баженовом воршуде управилась. Мужички тамошние привыкли уже крыши перекладывать каждое лето. А больше не придётся. Спасибо тебе оттуда передают!
– Знаю, – улыбнулась Ярина, вспомнив короб с леденцами, лентами, брусничными ватрушками. – Дошёл до меня их привет.
Вумурт кивнул, сладко потянулся и нырнул в озеро, обдав Ярину веером брызг. Искры осели в волосах, да так и остались невесомыми камушками: яшмой, малахитом, янтарём с изжелта-чёрной прожилкой. Подплывшие к берегу русалки протянули целую корзину рыжих купальниц с самого Сердца Озера. Ветер подхватил оранжевые гирлянды, закружил по платью Ярины. Рыжий венок опустился на волосы.
– Чебе-ер, – протянул Вумурт, любовно разглядывая её. – Не было ещё такой яги в Лесу. Ой чебе́р[54]!
Засвистело за верхушками приозёрных сосен. Ярина, рассеянно улыбнувшись, обернулась на свист. В украшенной листвой ступе летела к берегу Обыда. Спустившись, окликнула как ни в чём не бывало:
– Готовы? Ну молодцы! Запрыгивай, Яринка. И ты запрыгивай, водохлёб, так уж и быть.
– Да я уж, Обыдушка, своим ходом, своим плавом, – отказался Вумурт. – Чай, быстрей вас приплыву!
– Быстрей, как же, – фыркнула Обыда. – По лесным-то мелким лужицам… Это мы с тобой, Ярина, на свадьбе в момент окажемся. А обратно ещё быстрей полетим, по прямой-то дороге.
– В лесу? По прямой?
– А как же. Нюлэсмуртова свадьба – лес повален! Дочери-то его нравные. Как кого замуж выдаёт, так целая полоса бурелома.
Ярина поправила съехавший венок, Обыда махнула помелом, и ступа понеслась вдоль лесных тропинок. Старое дерево дрожало под пальцами, от полёта захватывало дух. Ярина, хоть и не впервые летала, не могла сдержать ликующего смеха. Глядела на зелёные волны внизу, на море крон, на вспышки цветов, ягод, радуг – и казалось, что всё возможно в мире, что никогда не будет и быть не может конца этой радости, этому свету.
– Какая же красота всюду, Обыда… Как же Лес прекрасен!
– А то, глазастая, – весело согласилась Обыда. Ярина обернулась показать на светящийся кружевной березняк – и обомлела.
Вместо прямой, как жердь, старухи, сухой, суровой, стояла перед ней… та же старуха, но светлей, моложе. Может, глаза врут от ветра? Ярина протёрла их, ещё раз посмотрела на Обыду – обомлела пуще прежнего. Опускались к поясу долгие косы, разгорались щёки, расправлялись плечи. Серое платье до пят обратилось белым сарафаном, летящим по ветру, с вышивкой по груди и подолу. На шее соткалось брусничное ожерелье, в зрачках заплясало пламя. Ярина смотрела разинув рот, слыша, как всё громче, всё нежней поёт Лес свои лучшие песни: весенние, грозовые, звенящие, как берёзовый дождь; развесёлые и хмельные, как толшо́рский[55] снег.
– Чего рот разинула? Муха залетит! – озорно сказала Обыда.
– Что это с тобой?
– Не только же совой мне обращаться по воле Инмара, – засмеялась яга. – Есть и такое платье в сундучке.
Чем ближе подлетали они к Байгурези, тем пуще шумел ветер. Мелкие прутья ломало, будто солому, а ели сгибало до половины, словно кто каждым деревом заряжал громадный лук. Всюду светились нарядные цветы, ягоды всех мастей. Листья летели вперемешку: сочные летние, пёстрые осенние, светлые от весны. Спутались времена, звёзды высыпали к солнцу. Обыда, качая головой, вздыхала:
– Балует опять, опять балует. Говорила ему: не устраивай свистопляску! Не-ет, снова. Плохи шутки с Равновесием, но уж как сладко по краешку пробежать!
Нюлэсмурт, благодушный, разряженный, вырос из-под земли до самой ступы, поднялся вровень с ягами. Поклонился в пояс:
– Тау, голубушки, что почтили! Ишь какую красоту вырастила, Обыда. И сама хороша. Только мою невестушку никто не перещеголяет!
