Ярина проснулась, и на чистом зимнем небе, высоком, звонком, как лёд на озере, засветилось синим расплывчатое пятно. Она проморгалась, перевернулась на живот и свесилась с печки, глядя на подоконник. Словно по заказу, стоило оказаться вровень с окном, повалил снег – да такой, что мигом замело, затянуло двор, опушку, древние дубы, тропку в лес.
На зимнем серебре у окна ещё отчётливей проступила синева, обрисовались кружевные контуры. Ярина протянула руку и коснулась лепестка василька. Из середины гроздью глянули тёмные влажные бусины – глаза Гамаюн. Ярина вздрогнула. Глубоко вдохнула. Сухо засмеялась: это семена васильковые, никакие не глаза, пуганая ворона куста боится.
Погладила лепестки васильков, улыбнулась – мягко, задумчиво. И откуда взялись – свежие, ласковые, посреди толсу́ра[57]? Живые, не наколдованные. Ишь как сверкают; лепесток упал на тёмную крышку сундука – так и горит синим огоньком.
А Обыды нет дома… И Корочка ещё спит…
Ярина быстро слезла с печки, вынула из сундука Обыдину книгу и раскрыла наугад. Иногда такое интересное попадалось, что дух захватывало, – вот про царевен, например; так зачиталась, что едва успела книжку спрятать, почуяв, что Обыда возвращается. Иногда совсем скучная открывалась страница: как лешака вылечить или Лудмурта приструнить. А сегодня открылась странная, дохнувшая сумраком:
«Дабы цепь не оборвалась, дабы Лес без яги не остался, каменный закон существует: до тех пор, пока не проведёт яга первой да второй частей ритуала, обращающего ученицу её преемницею, – ничто яге навредить не может ни в Лесу, ни в Хтоневых угодьях, и сама смерть над ягою не властна. А как проведёт – так только своей смертью помрёт али преемница её со смертью сведёт, коли доведётся».
Далеко-далеко послышался перестук копыт. Ярина ловко спрятала книгу в сундук, сетуя, что не успела толком вчитаться: поди, больше и не откроется никогда на этой странице книжка, а что-то важное написано, что-то тайное, только мысли разбежались, никак не собрать…
Во дворе по глухому снегу посыпались медные искры. Ярина спрыгнула с печки, накинула платок и выскочила наружу.
– День добрый, красный молодец! Где ж ты васильки зимой достал?
День Красный только повёл бровью, спустил руку с поводьев, похлопал коня по шее.
– Тороплюсь, Ярина. Чего хотела?
– Ты, говорят, оживлять умеешь дыханием.
– Не я один в этом Лесу, – засмеялся День. – Обыда умеет. Да и ты, – он обвёл глазами двор, задержался на цветущем вьюнке у колодца, на тлеющих в снегу маках, – уже научилась.
Ярина, хмурясь, махнула рукой.
– Это ерунда, малости. Мне неживого нужно оживить.
– Это уж не ко мне. Это к колодцу с Живой Водой.
Заржал, переступая, красный конь.
– Холодно ему, Ярина. Не привык на снегу стоять, – сдержанно, серьёзно произнёс День. – А я только разбудить могу, да и то лишь тех, кто и без меня жив. А неживую вещь одарить жизнью – тут уж, прости, бессилен.
– И куколку, значит, оживить не поможешь?
– Куклу? – День окинул Ярину удивлённым взглядом, склонил голову. – Я думал, ты в куклы играть давно бросила. А надо оживить – попроси Обыду, уж тебе она не откажет.
Ярина молча уставилась Дню в самые очи – карие, с алой искрой в глубине. Попыталась без слов передать мысль, но, видать, не так ещё наловчилась в этом, как в оживлении стебельков да звёздочек. Ничего День не понял или вид сделал. Тряхнул головой, разжигая в бледных маках большое пламя.
– Нет так нет, – дёрнула плечом Ярина и пошла к избе. Перед нею, кланяясь, расступились в снегу бархатные лепестки, отворилась дверь, а над головой, рассекая снег, выглянуло золотое солнце.
У двери она обернулась. День, поймав её взгляд, улыбнулся, натянул поводья и ускакал – только и слышно было, как затренькали вслед зимние пичуги.
– Что, опять лясы с тобой точил? – выходя из лесу, волоча за собой ступу, проворчала Обыда. – Ну-ка, помоги…
Ярина побежала навстречу. Вдвоём дотащили подпрыгивающую, как хромой птенец, ступу до крыльца. Обыда втянула её в избу, положила ладонь на трещину у самого верха.
– Ишь как раскололо. Ночка баловался, пустил под рассвет молнии. Кто же по зиме так делает!
