Ярина засмеялась и слезла с печи.
– Ешь. Посторожу, пока Обыда не видит.
Вумурт по пояс нырнул в кадушку, принялся шуровать, вылавливая огурцы. Ярина подошла к двери, выглянула во двор. Ни Обыды, ни ступы, только свежие следы да цепочка теней к самому крыльцу – ходиков. Улетела, видно, Обыда. Тем более тепло в лесу, ступа капризничать на мороз не станет.
И вправду тепло. Без кожуха на крыльце стоит – и ни ветерка, ни мурашки.
Ярина оглядела себя и вспомнила про Пламя. Про то, как вчера под одеялом едва не изжарилась заживо. Заметила мелкие дырки на рукавах, пятна копоти. Враз заболела, заныла свежая, едва взявшаяся кожица на кончиках пальцев. Внутри как засквозило. Завертело. Закружило голову.
– Вот удружила, матушка! Вот удружила! – выкатился на крыльцо Вумурт. Живот у него побулькивал, тяжело, как груша, переваливался под грудью. – Может, и другим поможешь дружочку старому?
– Чем? – спросила Ярина, изо всех сил прислушиваясь к себе.
Крепко взялась за косяк, чтобы не упасть, но деревянное крыльцо всё равно поехало из-под ног. Последнее, что Ярина запомнила, прежде чем всё накрыл огонь, – встревоженное лицо Вумурта в буграх и морщинах.
– Обыде ни слова! – прохрипела она и канула в черноту.
Ждала, что снова Керемет звать будет. Ждала, что закачается над головой тёмный лес. Но только Пламя танцевало перед глазами, лиловый огонь обнял всё вокруг, белые всполохи прореживали его, как расчёска пряди. Круг сжимался, огонь подступал ближе, но в этот раз не было жара, только тянулись к лицу пылающие пряди, нити, огоньки.
«Что ж это делается? – думала Ярина, но без страха. Огонь мешался, сворачивался кольцами, парил, заполоняя воздух. – Это во мне делается…»
Два Пламени, Белое и Лиловое, смешались, связались в узел, стянулись в крепкий камень. И когда литой шар, объятый серебристо-лиловой короной, вспыхнул ещё ярче, обдало наконец жаром брови и ресницы, лоб и щёки. Ярина зажмурилась, но веки не защитили от огня и виде́ния. Шар накатывал, растворялся, расходясь волнами огня, растекался зубцами, кривыми нитями. Обтянул горизонт, будто верёвкой, и выросли на нём далёкие ёлки – не чёрные, не синие, а лиловые, как забродившая клюква. К ёлкам повела узкая тропа. Ярина побежала по ней, потому что вдруг кончился воздух, и вдохнуть можно было только там, в тени разлапистых веток. Сдавило грудь, в голове загудело, зарокотало, сердце наяривало, подгоняя: вперёд! Вперёд! Перед глазами заметались мушки, гуще, гуще, ноги едва шевелились, жгло в горле… Ярина вбежала под первые ёлки, рухнула на колени, хватая воздух, цепляясь за лиловые стволы покрасневшими пальцами. Отдышавшись, подняла голову в лиловое небо. И поняла, что с него валит белый, белый-белый, такой, какого и в Лесу не сыщешь, снег. Из него, качаясь, выплыли изумрудные глаза Вумурта.
– Обыде ни слова, – повторила Ярина. Осторожно нащупала в воздухе мокрую руку водяного, опёрлась, поднялась. Всё внутри встало на своё место; Пламя примирилось. – Ну? С чем там помочь тебе надо было? Рассказывай.
Вумурт, глядя на неё со страхом и трепетом, булькнул:
– Надо ли? Плохо тебе, видать, матушка, кабы беды не бы…
– С чем помочь? – сердито повторила Ярина, стряхивая с подола пепел. – Время зря не трать и языком не чеши. Сказал «топь» – говори «болото»!
– Меленку бы мне пустить, – попросил Вумурт.
– Так пусти. В чём дело?
– С хозяином никак не договориться. Не верит он в меня. Дар принести не желает. Осерчал я на него.
– Дар? Утку, что ли? Пшено?
– Осерчал я на него, говорю, – уныло повторил водяной. – Не обойтись теперь уткой.
– Почему?
– Осерчал! – в третий раз раздражённо булькнул Вумурт. – Значит, без человечка никак теперь не обойдёшься.
– Какого ещё человечка?
– К меленке которого, – неловко объяснил водяной. – Ну, в дар. А то не будет меленка работать.
– Так то разве твоя забота?
– Обыда с меня кожицу спустит, если преграды буду воршудам чинить, – горько вздохнул Вумурт. – А мне что прикажешь делать теперь? К ней с повинной идти, рассказать, чего я на хозяина меленки осерчал?
– А чего осерчал-то? – с любопытством спросила Ярина.
– Чего-чего, – буркнул Вумурт. – Не только в меня – в русалок он моих не верит! Девочки мои красивые, нежные. Песни ему пели всё новолуние, в избу с волной заглядывали, цветы озёрные носили, лунную дорожку выстелили к Сердцу Озера. А он хоть бы на голос повернулся, хоть бы цветочек взял!
– От меня-то ты что хочешь?
– Говорю, человечка надо под меленку! Хороший будет дар. Русалкам моим дружок.
– Под меленку? Утопить, что ли? – охнула Ярина.
– А ты как думала? – проворчал Вумурт, втягивая в ступни зелёные лужи. – Всякая меленка лучше работает, когда человечка в дар принесли.
– Кышкато́н[68], - прошептала Ярина. А внутри всколыхнулся сон, и сердце сжало мягкой, сладкой лапой: помоги Вумурту. Яга ведь будущая. Твоё это дело – лесному народу помогать, если просят. – Ты хочешь, чтобы я человека на гибель привела?
– Яга ведь будущая, – совсем другим тоном, удивлённо и чуть не с презрением проговорил Вумурт. – Никак, ручки испачкать испугалась?
