Ярина вскрикнула. Над бурлящей водой взметнулась ладонь. На тонком-тонком зеленоватом запястье зазвенел браслет из ракушек. День бросился к чаше, хотел схватить руку, но только зачерпнул воздух, поймал несколько брызг – а русалочье запястье скрылось в малиновом мареве, в загустевших на крови водах. День вгляделся в чашу, а Ярина прижала ладонь к самому дну. Из ран, оставленных чешуёй, вытекала, размываясь по воде, густая кровь.
– Да что ты делаешь, дурная? – крикнул День, силясь отвести её руки.
Обхватил за пояс, потащил назад, но Ярина плеснула на него свободной рукой – с ладони вместе с каплями сорвались пурпурные брызги – и отвернулась. Отбросила, как птичку, как мелкий ветер. День ударился о дубовый корень. Вскочил, хватая воздух, снова бросился вперёд, но Ярина уже позаботилась, чтобы никто не смог подойти: лента низкого лилового огня окружила её и чашу. Стоило Дню приблизиться, как ровные языки выросли в стену, зашипели, складываясь в фигуры цветов и змей.
– Отступись! – безнадёжно крикнул День. Свистнул коня, зашептал ему, а Ярина всё ворожила над чашей, едва не касаясь воды лицом. Конь заржал и поскакал на поиски Утра и Обыды.
На миг вода успокоилась, и Ярина увидела своё отражение: до последней родинки, до последнего волоска, только всё – как сквозь фиалковую тень, как на закате в озере. Вгляделась, высматривая в застывшей воде русалку. В последний раз, чувствуя, как тянет вглубь, в мир тёмных пучин, откуда пахнет и плесенью, и гнилым яблоком, и рыбой, и памятью, Ярина позвала:
– Туливить!
Собрала все силы, вцепилась свободной рукой в ободок чаши до рези, до едкой боли. Глубоко вдохнула, окунула лицо в красно-чёрную воду и закричала:
– Туливить!
Русалка потянулась к ней из глубины. Близко-близко мелькнул ракушечный браслет, а потом кто-то с той стороны схватил её в охапку, поволок. Ярина поймала светло-зелёные пальцы, похожие на весенние веточки, потянула за собой, но не хватило силы, не хватило крошечки, совсем крошечки…
– Ах ты бестолочь! Кто тебя туда тянул? Малахольная! Визьтэм! Яриночка, да что ж это, сгинуть могла ни за что ни про что, за какую-то русалку… А Керемет-то хорош, погляди уже, чем блазнит[65]… Бестолковая девка! Яра! Ярочка моя!
Ничего не понимая, лежала Ярина на снегу, глядела в наливавшееся румянцем небо. Низко склонились рябины. В голове шумела вода, и Обыду она узнала не сразу – на миг показалось, что это русалка выскочила-таки из чаши и ругается на холод.
Обыда укутала её в шубу, кое-как поставила на ноги, помогла взобраться в ступу. Отмахнулась и от Дня, и от Утра, и от обоих коней – медного и чалого[66], - взмахнула помелом и понеслась над лесом к избе, на лету разжигая печь, заставляя распахиваться сундуки, выкидывать зипуны, шерстяные шали. К тому времени, как они подлетели, Корка уже прыгал у порога, тянул к ним руки, тихонько плакал. Принял испуганную, наглотавшуюся воды Ярину и повёл домой, к печи, к теплу и покою.
Обыда, которая половину годовых сил положила, чтобы вытащить Ярину из паутин Керемета, едва доплелась до лавки. Рука сама нашарила Глоток Надежды. Нельзя, нельзя часто… Но в таких-то случаях можно. Одна капля, вторая. Горькая крепость на языке, совсем как рябиновый сок, что пили со Звоном Вечерним в давние, беспечальные времена у Совиной су́води[67]… Разморило воспоминаниями. Слабо улыбаясь, почерпнула Обыда силу, молодость, радость, наполнила ледяную, как прорубь, манящую, как омут, пустоту в груди. Не заметила, как Ярина выпрямилась, глянула остро в никуда, проговорила:
– А ведь она почти доплыла. Обыда… Не могу догадаться. Подскажи, чего не хватило?
Обыда встрепенулась, словно ждала вопроса. Протянула Ярине чашку, от которой шёл мятный пар.
– На, выпей. Внутри-то, поди, всё горит, бушует… А что до русалки… Если бы она была – по-настоящему была, – ты б её вытащила. Но на голос-то только эхо её отозвалось. Разве тебе Вумурт не рассказывал? Все русалки в своё время эхом становятся, улетают из вод… в другие воды.
– Но я же коснулась её. Она была. Там, в чаше. Пальцы… Волосы.
– Ярочка. – Обыда подошла, обняла за худые плечи. – Как много в нас желаний… Порой с такой верой принимаешь желаемое за явь, что кажется, будто оно и вправду есть. А тут, гляди, твоя вера сверху легла на веру Яр-горда. А он взращивал её годами, с тех самых пор, как Туливить к Керемету попала. Вот тебе и показалось…
– Мне не показалось, – тихо, твёрдо ответила Яра. – Как буду в Хтони в следующий раз – попробую её разыскать. Её… Или что осталось от неё.
Шумел лес. Ели над двором смыкались в шатёр, сквозь бреши светили звёзды. Тяжело вздохнула Обыда.
– Ты не войдёшь в Хтонь одна, пока не яга. Чернодверь не откроется.
– Значит, найду способ открыть.
– Никому, кроме яг, не открыть, Ярина. Это не то колдовство, что заставляет ягоды зреть, не то, что лучину зажигает. Это древность, на которой светит солнце, на которой стоит Лес. Не людьми она устроена. Не Инмаром даже. И не тебе её обойти. Если ты не яга – не войти туда.
Ярина не ответила.
