– Что с ней случилось, не так уж теперь важно. Важней, что она натворила. Все, кто после неё становились ученицами моими, – неладно кончали. В прежней жизни кто-то её обидел, кто-то крепко заставил ревновать. А она ни жизни не помнила, ни имени того, и всё равно любого, к кому прикипала, пыталась к себе привязать, оградить ото всех других. Уж не знаю, как ей удалось через все мои мониста пробиться, к самому сердцу. Но уже век с тех пор ни одну новую ягу не могу довести до шестнадцатой весны.
Прежняя Ярина поёжилась бы, оглянувшись. Нынешняя – побывавшая в Хтони, добежавшая до самых ворот Золотого сада, летавшая на вороном скакуне Тёмной Ночи – промолчала. Подумала только: а ведь до шестнадцатой весны рукой подать. Меньше года.
– После будем праздновать. Вот минует она – на пороге лета и устроим пир.
Ярина скупо улыбнулась.
– Как скажешь, Обыда. А на порог осени я нынче на Дальние поляны схожу. Хочу тринадцать трав собрать, на суженого погадать.
– Где такой ерунды набралась? Нет у яги суженого!
– А как же Месяц Тихий? Как же Осенний Полдень? – Лукаво прищурилась. – Звон Вечерний?
– Дурная, – вздохнула Обыда. – Все Лесные тебя без всякой любви холить да лелеять будут, как станешь ягой. Нет у них выбора.
– А за травами всё же схожу. Да и цикорий у нас вышел, а в порог осени самое время собрать.
– Иди, глазастая. Мне тебе в таком уже не перечить.
– Верно, – кивнула Ярина, поднялась, подошла к двери. Толкнула – дунуло со двора лютиками и чередой. Обернулась, негромко сказала: – Во многом, может, уже не перечить. Но ещё больше того, что мне одной рано пока.
Обыда коротко засмеялась, закашлялась, будто горох рассыпали. На миг растаяло в её глазах то выражение, что застывало во взглядах всех хозяек Леса. То отрешённое равнодушие, что устраивало самые страшные бури, разверзало бездны.
Осень подступила янтарная, ясная, ни дня с дождём – только ночами шли грибные ливни, и цветов, ягод, птичьих яиц было видимо-невидимо. Под каждым листом стыл лесной дар, каждый ствол обвивала дикая смородина, бузина, слива. Дни стояли краткие и хрустящие, шла Ярина по той осени, как по сухим золотым листьям. И что-то вспоминалось далёкое, размытое, как слюда после долгих дождей: косая изгородь, заснеженная дорога, туесок в руках с зимней ягодой. Изба впереди – высокая, широкая, а на крыльце – знакомая фигура, только лица никак не разглядеть, и так хочется вперёд побежать, к свету, к теплу, к нежным ладоням, к ласковой улыбке.
Ярина тряхнула головой. Дрожащими пальцами сложила в узелок хлеб и орехи. И без того пропустила порог осени, хватит! Лес на зиму скоро повернёт, а она до сих пор за тринадцатью травами не собралась. Глянула на небо – последний погожий день завтра, ночка будет мокрая, спелая. А там уже пойдут большие дожди, и дальше опушки не забредёшь без заговора на сухие ноги. Кто в такую погоду травы собирает? А цикорий подавно сгниёт в первый же влажный час.
Хлеб, орехи. Платок, вышитый от комарья и гнуса. Сарафан с тонким узором по подолу, такой, в каком и холодной ночью не замёрзнешь. Бусина на шнурке, подарок Обыды, – чтобы ни солнце, ни змеи не жалили.
Вот и готова.
Лес свистел на сотню голосов, будто хотел напеться всласть, прежде чем замолкнуть на долгую зиму. Золотом и медью переливалась листва, солнце горячими ладонями, последней лаской гладило опушки и поляны, тропы и травы.
Ярина не торопясь шла знакомыми стёжками, глядела под ноги: в эту пору второй раз зацветал горицвет-отведиглаз. По осени цвёл незаметно, как мышиный горох – еле светились синие шарики в желтоватых овражных травах.
У Обыды он улетал в мгновенье. Кого или что отвадить от избы – горицвет. Начиналась на Дальних полянах смута – горицвет. Брался кто колдовать из тех, кто жил в Лесу, но не было на то ни силы, ни права, – как без горицвета подойти, наладить, отобрать, а потом увести из памяти всё напорченное-наколдованное? Но в этот раз не встретилось ни одной веточки горицвета: то ли весь уже отошёл – тогда странно, что Обыда раньше собирать не послала, – то ли прятался. Верно, к дождю.
Неспешно ходили над вершинами журавли, стягивая тучи. Ярина задрала голову, определяя: польёт к полуночи. Хорошо бы задержать дождь, чтоб не вымочило…
Вскинула руку, не глядя в небо, попросила:
– Погоди немножко. Мне травы нужно собрать. Лучше, если не мокрые будут.
Обыда смеялась над этой её манерой: заговор шептать в мыслях, а вслух добавлять обыкновенные, человечьи слова. Обыда смеялась, а Ярина верила, что Лес так легче слышит, лучше понимает, чего от него яга хочет. Небо и вправду расчистилось, посветлело, выглянуло вечернее розоватое солнце. «День как раз свой бег заканчивает, скоро повернёт за Лес», – подумала Ярина, нагибаясь за примеченным васильковым шаром. Но оказался это не горицвет, а бусина: стеклянная, гладкая, с мелкой соринкой, замурованной внутри.
